— Если мальчик говорит правду, то, думаю, следует воспользоваться гостеприимством пока для нас это ещё допустимо. — Он заговорил тише. — Будем ночевать под крышей пока возможно — если задержимся в этой земле дольше, чем на две недели, придётся устраиваться где-то там. — Он махнул в сторону далёких горных вершин, ставших вдруг тёмными и угрожающими в гаснущем свете.
— Ты ещё будешь здесь спустя две недели, лютеранин? — резко спросил его Маркос, но Витор не ответил.
Хинрик, даже не спрашивая нас, не хотим ли мы снова ехать верхом, развернул свою лошадь и поскакал по упругому дёрну и камням. Остальные лошади, все как одна, развернулись и последовали за ним, не оставляя нам выбора — плестись следом за ними.
Моё колено совсем разболелось. Я поплотнее завернулась в плащ Маркоса, но промокшая одежда липла к телу, а холод пробирал до костей. Однако не только мокрая одежда заставляла меня дрожать.
Маркос слишком добр и великодушен, чтобы поверить, но что бы он ни сказал, я знала — Фаусто хотел сделать так, чтобы меня сбросила лошадь. Земля здесь усеяна острыми булыжниками. Если бы я упала с лошади на скаку на такой вот камень — погибла бы, или была бы тяжело ранена.
Я ощутила на себе ещё чей-то взгляд, и, оглянувшись через плечо, увидела застывшие глаза Витора. Он холодно и пристально смотрел на меня, как будто старался прочесть каждую мою мысль. Я до сих пор не могла заставить себя доверять ему. Хотя он и спас меня той ночью в лесу, я никак не могла избавиться от картинки — он стоит надо мной с дубиной, угрожающе занесённой над моей головой. Но это же не имеет смысла. Как правильно сказал Маркос — с чего бы случайному человеку желать моей смерти? Они даже не знают, кто я или зачем я здесь.
А если бы вдруг узнали — сказали бы капитану, что я нелегально покинула Португалию, а он, без сомнения, с радостью заковал меня в цепь до возвращения, или продал бы как рабыню, или просто выбросил за борт.
Они не могли узнать, кто я, а значит — с чего им желать мне зла? Однако, мне не удавалось избавиться от ощущения, что именно этого они и хотели.
Они угрожали не только моей жизни. Если меня убьют или тяжело ранят, и я не смогу вернуться с соколами, отец, вся моя семья, погибнут, считая, что я их предала. И если марран, мой отец, будет казнён за смерть королевских птиц — возмущение народа направят против других. Сколько невинных жизней закончатся на костре? Сколько рыдающих женщин будут опускать в погребальный огонь ящики с костями? Сколько Хорхе умрёт в страданиях, со ртами, завязанными так крепко, что даже не смогут кричать? Я вдруг поняла, как много в моих руках, и мне стало плохо от ужаса.
Мне нужно избавиться от этих двоих, и быстро, пока кто-то из них опять не попытался меня убить. Привлечь этого мальчика, Хинрика — это моя ошибка. На сей раз, я должна сделать это одна.
Эйдис
Укрытие — когда сокол расправляет крылья и хвост, обороняет и закрывает добычу от других птиц, которые могут её отнять. Если сокол, не убивая, принимает такую позу — это знак, что он раздражён или ощущает угрозу.
Я держу в руках кусок чёрного морёного дуба. Старый друг, которого мы обе боимся и почитаем. Он овальный, как огромное яйцо, только разрезанное пополам, выдолбленное и отполированное так, что мерцает, отражая огонь очага. Это — чёрное зеркало, в лабиринте его глубин свободно скитается дух, чтобы видеть то, что уже известно, но ещё не приняло форму.
Не мигая, я смотрю в чёрную середину дупла. Сначала я ничего не вижу, только собственное туманное отражение, но знаю, что должна опуститься ниже под эту поверхность, позволить себе смотреть в сердце всё глубже и глубже, пока пустота не станет бездонной, безвременной, вечной, пока не загляну в восьмой день.
Я вглядываюсь в длинный тёмный туннель. На дальнем конце стоит девушка. Она глядит в мою сторону, словно чувствует, что я здесь, но не видит меня. Она знает, куда ей идти. Но что-то переменилось. За спиной девушки появился мужчина. Он — не один из мёртвых, что идут вслед за ней. Он живой, и он подошёл к ней близко, чересчур близко. Он хочет причинить ей вред.
Она знает, она боится. Она отворачивается от меня. Страх ведёт девушку, отделяет её от меня, а собака убивает в отаре одинокую овцу. Она в опасности, в смертельной опасности. И когда я пытаюсь позвать девушку, она исчезает.
Кто-то идёт впереди меня. Но не она. Я узнаю его. Это Ари. Он идёт на ферму. Настал самый тёмный час ночи, холодный ветер кружится над горами. Его шаги замирают. Он останавливается.
Он знает — случилось что-то ужасное. Собаки фермера не лают радостно, учуяв его приближение, а скулят от ужаса. Собаки знают Ари. Он их кормит. Они его любят. Когда бы он ни приблизился к ферме, собаки узнают его походку, унюхают запах и выбегут навстречу, прыгая и облизывая. Но этой ночью собаки сжались от страха, пытаются спрятаться. Собаки избегают дома, как будто им страшно даже коснуться стены. Все, кроме одной. Этот пёс беспомощно лежит на земле, судорожно кричит и дёргается. Ари сразу же видит, что у него перебита спина.