- Есть забавное, милок, есть! Это тебе все равно что театр, - объяснил Форкин новичку. - То плач, то смех, малость от Софокла, малость от Аристофана...
- Верно, - вмешался Гиперион. - На суде я всегда натянут как лук - так мне интересно, что будет с обвиняемым; чуть ли не кровью потею...
- Тоже мне удовольствие! Что за охота кровью потеть? - Кипарисс в задумчивости поднял с земли два камешка и стал тереть их друг о друга.
Форкин обхватил Кипарисса за шею:
- Понимаешь, дружок, на суде играют без масок. И лица у них играют, и слезы настоящие. И чаша, которая ждет приговоренного, не пустая, как на сцене, нет - в ней настоящий яд, и потому жертва на суде корчится куда больше, чем актер в театре Диониса...
- Да что ты несешь, кровожадная тварь! - взорвался Кипарисс. - Убери-ка лапу!
Тогда Форкин простер руку к алтарю Гефеста и бранчливо закричал:
- Клянусь хромоногим Гефестом, огненным кузнецом, я не потерплю, чтобы кто-то ругал суд, когда он нас кормит!
- Послушай, Кипарисс, - добродушно заговорил Гиперион, - ты только подумай, скольким людям от этого выгода. Мягкое сердце никого не прокормит! Гляди: сикофант застукает кого-нибудь на деле, и пошло! Знаешь, сколько вокруг этого кормится? Сам сикофант, писец, притан, скифы, архонт, да нас, пять сотен присяжных из народа, да сторожа в тюрьме, и в конце концов палач. Только для нас, неимущих, судебных дел маловато...
Кипарисс смотрит на Гипериона - и не видит; тот исчез из поля его зрения, в какие-то неведомые дали унесся взор Кипарисса, и обещанные оболы за участие в суде никак не вызывают в нем ощущения того счастья, какое владеет Форкином.
- И что я там буду делать?
Голос безрукого калеки:
- Очень просто. Голосовать. А вернешься с полным кошелем - не забудь тех, кому не повезло вытянуть счастливый жребий...
Кипарисс чувствовал - его неудержимо толкают на это дело: не только вынутый жребий, но и люди, которые недавно помогли ему, когда он после тщетной борьбы потерял свое маленькое поле. Он взволнованно отвечал:
- Вам легко говорить! Виновен обвиняемый или нет? Как тут разобраться? - Он резко повернулся к Форкину. - Вот ты - как ты разберешься, за что голосовать?
- А это - смотря что услышу про обвиняемого.
- Услышишь обвинителя и защитника. А как узнаешь, кто из них прав? И сам обвиняемый - как ты его-то взвесишь?
Заплакал ребенок. Женщина горестно сказала:
- Опять есть хочет...
Форкин подошел к жене:
- Потерпи, завтра что-нибудь принесу... - И Кипариссу: - Я почти никогда не знаю обвиняемого. Вижу впервые в жизни. Обвинение говорит - он преступник, сам он возражает - нет, я порядочный человек. Как тут быть?
Женщина, укачивая ребенка, тихонько запела.
Кипарисс медленно проговорил:
- Значит, это самая тяжелая работа, какую тебе когда приходилось делать...
- Что я белый боб положу, что черный - в любом случае получу три обола, - сказал Форкин. - Так чего же тут рассуждать?
Под тихую песню женщины Гиперион пробормотал:
- Хорошо сказал Кипарисс - самая это тяжелая работа...
Кипарисс далеко отшвырнул камешки.
- Не пойду я на этот суд!
- Не будь бабой! - крикнул Форкин.
- Не пойду! Не стану я за три обола убивать человека или отпускать преступника!
- Это только сначала. Потом привыкнешь.
- Не привыкну.
- Но ты должен пойти ради всех нас! От этого тебе не отвертеться.
Кипарисс промолчал. Колыбельная песня зазвучала громче и сладостней в ночной тишине. Форкин смягчился:
- Знаешь, как нам разрешить спор?
- Хотел бы я знать, - миролюбиво отозвался Кипарисс.
- Бросим жребий. - Форкин вытащил из сумки тряпицу, в которой была увязана монетка. - Ты будешь сова, то есть черный боб, я - Афина, стало быть, белый.
Он подбросил монетку. Все внимательно следили за ней.
- Афина! Белый! - первым крикнул Гиперион.
- Вот и все, - засмеялся Форкин. - Значит, я положу белый, а ты черный боб. И мученьям конец.
Все засмеялись тому, как одним махом они свалили с себя ответственность, передав ее в руки богини удачи Тихи.
Женщина перестала напевать, сказала:
- Вот как решается жизнь или смерть человека...
Сова - Афина, черный боб - белый боб... Как упадет монетка, так и будет...
8
Сократ стоит, прислонившись к стене. Вокруг него играют дети. Солнце клонится к закату. Щуря глаза против света, Сократ разглядел роскошные носилки, несомые рабами.
Подчиняясь приказу, рабы остановились. Из носилок вылез человек в дорогих одеждах; подрагивая в коленях, он приблизился к Сократу. Легкая язвительная усмешка сморщила его лицо. Каждое его движение говорит о том, что этот человек осознает свое превосходство над философом.
- Хайре, драгоценный Сократ!
Сократ заслонил глаза ладонью от солнца. Он не узнает человека. И медленно отвечает:
- Хайре. Но почему ты назвал меня драгоценным?
- Потому что я убежден - ни в одном городе на свете, кроме Афин, нет второго Сократа.
- Не пойму - речь твоя насмехается или льстит?
- Когда узнаешь, кто это говорит, поймешь: ни то, ни другое. Просто я хотел почтить тебя.
- Не знаю, кто ты. Прости, против солнца плохо видно.
Человек взмахнул рукой. Это движение взвихрило волну благовоний, которыми пропитаны его прическа, кожа, его одежда.
- Я презренный бедняк, бродяга. Когда-то уличные мальчишки кричали мне вслед: "Комар! Комар!" Многие, вместо того чтоб положить обол в мою протянутую руку, плевали мне на ладонь. И сам ты никогда не дарил меня приветливым взглядом; быть может, тебе противно было даже мое имя...
- Анофелес, - назвал теперь это имя Сократ.
- Да. Комар. Значит, узнал-таки. И согласишься - нельзя правильно судить о человеке в его юности, ибо лишь зрелые годы показывают, удачна или неудачна была его жизнь.
- А сам ты как о себе судишь? - спросил Сократ. - Ты был удачлив?
Анофелес приподнял полу шелкового плаща и усмехнулся:
- Нужно ли отвечать?
- Прошу тебя об этом, - возразил Сократ, чувствуя, что входит в свою стихию.
- Исполняю твою прихоть, хотя и не очень люблю об этом говорить.
- Неприятные воспоминания? - бросил Сократ.
- Да нет. Но - старые обиды, несправедливость... Помнишь, как в годы правления тиранов обо мне ходили слухи, будто я сикофант?
- А ты им не был? - с детской наивностью спросил Сократ.