Анофелес оставил без внимания оскорбление.
- Я беседовал с властителями, с власть имущими, - возразил он. - Но ведь это же делаешь и ты. Это ли - работа сикофанта?
- Смотря по тому, о ком ты с ними беседовал и как. Того, кто в беседе с деспотами клевещет на человека за его спиной, кто хоть единым словом очернит человека, изменив мнение деспотов об оклеветанном в худшую сторону, сам оставаясь в тени, - того и называют сикофантом или доносчиком.
- Спасибо за поучение, - иронически отозвался Анофелес. - Благодарение богам, завистников у меня много! Я и не надеялся никогда на такой успех.
- Чем же меришь ты размеры своего успеха? - живо подхватил Сократ.
- Именно тобой! Ты для меня - самая убедительная мера. Ты был беден; теперь ты еще беднее. Твой плащ сваливается с плеч, твои босые ноги разъела грязь. За всю жизнь ты никогда не наедался досыта - и это пока ты жил один. Теперь у тебя на шее жена, сын, да еще эта нищенка Мирто. Твой дом наполовину развалился, от твоего ваяния остались лишь обломки камней, что валяются по двору. Старость застала тебя в большей нужде, чем та, которую я терпел в юности. Теперь - прости мою искренность, Сократ! - ты представляешься мне бедняком, бродягой, который назойливо пристает к людям...
- Ты сказал очень метко, - живо ответил Сократ. - Я бедняк. Нет у меня серебра, нет ни золота, ни виллы, ни рабов. Я бродяга: брожу по городу с утра до вечера. И я назойлив. Пристаю ко всем, к кому могу, с тем лишь различием, что ни у кого ничего не беру для себя, но - отдаю.
Анофелес захохотал.
- Знаю! Отдаешь! Пустыми руками раздаешь слова, которые никого не накормят и растают как дым...
- Не перебивай меня, Анофелес. Я сказал: я пристаю к людям, вытаскиваю из них, как повитуха ребенка, все, что сокрыто в человеке. Беседую, помогаю людям понять, что они сами могут научиться любой добродетели.
Последнее слово прозвучало в устах Сократа так просто и правдиво, словно вместо "добродетель" он сказал "хлеб".
- Да, ты стремишься к благороднейшей, к лучшей цели, этого у тебя не отнимешь, - похвалил Сократа Анофелес. - И все же ты - лишь учитель бедноты. Ты презирал софистов, резко отвергал их учение. И вот - эти софисты, к которым ныне я причисляю и себя, оказались практичнее: все они приобрели немалое имущество, объединились с демагогами, некоторые из них достигли высоких должностей, и всем им живется отлично.
Почудилось вдруг Анофелесу - бывший ваятель Сократ сам превращается в изваяние, каменеют складки его гиматия, только руки остаются живыми, их движения похожи на движения рук повитух, они хотят что-то извлечь из Анофелеса...
И он искренне предложил:
- Но что же мы тут стоим? Садись ко мне в носилки, продолжим беседу в моей вилле! Пора подумать об ужине...
Сократ не шевельнулся, и Анофелес потянул его за гиматий:
- Пойдем же, дорогой! Мой стол достаточно богат, чтоб усладить твой вкус!
Сократ легонько высвободил руку, улыбнулся:
- Спасибо, Анофелес. Но сегодня я уже приглашен к ужину.
Анофелес мгновенно нашел другой путь:
- Я могу поддержать тебя миной-другой. Ты примешь от меня дар, но это будет твоим подарком мне!
Сократ засмеялся коротко и весело:
- Тебе, благородный Анофелес, ничего не нужно от Сократа!
9
Нередко нас всю жизнь сопровождает что-то от юных лет - какой-нибудь жест, слово, мотив, привычка. Мирто осталась верна обычаю, усвоенному с детства, еще в доме деда: к ужину надевать праздничное платье.
В длинном белом пеплосе, в мягких сандалиях она неслышно ходила вокруг стола, обнося гостей жареной рыбой и вином.
Ксантиппа наделяла ужинающих ячменными лепешками к рыбе. Свет скользил по ее черным волосам, углубляя морщинки на лице. Рядом с ней слева сидел Лампрокл, справа Анит-младший. Возле Сократа поместились Аполлодор и Платон, напротив - Критон с Симоном.
Вокруг стола бегала ручная овца, выпрашивая подачку.
Дворик Сократа полнился веселым смехом. Не смеялся лишь один гость, притворяясь, будто смеется, - Анит. Он знает нечто, чего никто здесь еще не знает. Сегодня он пришел к Сократу только затем, чтоб насладиться своей победой над человеком, сурово осудившим его нравы. Анит сидит как на иголках; одним ухом слушает рассказ Сократа о встрече с Анофелесом, когда-то попрошайкой, а ныне пригласившим его на ужин, другим ухом ловит звуки на улице: когда же раздастся топот копыт?
- Судя по тому, что ты говоришь, - обратилась Мирто к Сократу, - этот внезапно разбогатевший Анофелес доносил на очень многих.
- Доносчик и клеветник недостоин называться человеком, - заметил Сократ.
Анит с трудом владел собой.
Симон сказал:
- Эту мысль ты впервые высказал шесть Олимпиад тому назад.
- Откуда такая точность? - спросил Аполлодор.
Был удивлен и Сократ:
- А я и сам не помню, когда говорил так...
Симон перелез к себе через щель в ограде и вскоре вернулся с целой охапкой свитков папируса. Перебирая их, бормотал:
- Погодите, сейчас найду...
- Клянусь всеми псами, какой огромный труд! - вскричал Сократ, разглядывая свитки; стал читать заглавия: - "О добре", "О красоте", "О поэзии", "О богах", "О любви", "О философии", "О добром расположении духа", "О музыке", "О чести"...
- А, вот! - воскликнул Симон. - Здесь! Видишь? "Доносчик и клеветник недостоин зваться человеком..."
- С каких же пор ты все это записываешь? - спросил изумленный Аполлодор.
- Мне еще мальчиком было любопытно, что говорит Сократ. Когда сидишь на табурете и шьешь сандалии - есть время поразмыслить о том, что слышал. В ту пору Сократ учился и у старых софистов, но то, что он говорил, не говорил ни один из них. Ну, захватило это меня, я и начал записывать. Впрочем, Критон, Симмий и Кебет тоже записывают, что слышат от него.
- Я тоже, - вставил Платон. - Пишу каждый вечер. И Ксенофонт многое записал. Да и другие.
Аполлодор спросил:
- Почему ты, дорогой учитель, подходишь к человеку иначе, не так, как прочие?
Сократ улыбнулся юноше:
- Я простой человек. Обыкновенный и незамысловатый. Мне приятнее складывать человека, чем разнимать его на части. Правда, сначала-то я его на части разбираю, но потом собираю обратно. Скульпторы берут лучшее от десятка мужчин или десятка женщин и отдают это одной статуе. Так и я мечтал поступать с живым человеком, с его образом мыслей, с его чувствами. Все меня сверлила одна мысль: мать моя принимала беспомощных червячков - отец высекал в камне взрослых, совершенных людей; и никто на свете на думал о том, что же происходит между этими двумя состояниями, какое внутреннее развитие проделывает такой червячок, пока не станет взрослым. Кто же вложит в человека знания, кто научит его мыслить, научит добродетели и поведет к благу? Ну вот, я и попробовал заняться этим...