Напомним, согласно христианскому пониманию совесть — не что иное, как глас Божий в человеке (как тут не припомнить, что сократовский демоний был именно божественным голосом!). Конечно, согласно современному атеистическому определению, совесть — «категория этики, характеризующая способность личности осуществлять нравственный самоконтроль, самостоятельно формулировать для себя нравственные обязанности, требовать от себя их выполнения и производить самооценку совершаемых поступков…». И так далее{133}. Но тут все только искусственно усложнено и запутано. Лишнее доказательство того, что автономная светская этика в новой Европе выросла из религиозной, христианской, но стыдливо чурается своего истинного происхождения.
Вернемся к Сократу. Мы уже и видели, и в дальнейшем не раз увидим, что, хотя он и жил в классической Греции, его никак нельзя считать типичным образцом классического грека. Напротив, он был для подавляющего большинства сограждан «белой вороной», сильно опередил свое время.
Сократ, повторим, — грек необычный: он мог — и неоднократно делал это — смело пойти против воли всей общины, всех граждан, если считал, что они неправы. Истина для него даже дороже, чем жизнь, более того — дороже, чем честь.
Сократ был очень уж не похож на современников и эту непохожесть не скрывал. Собственно, именно за то, что он не был таким, как другие, философ, в конце концов, попал под суд и ему вынесли смертный приговор. Один из главных пунктов обвинительного акта заключался именно в том, что Сократ «вводит новые божества» (Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов. 11.40).
Что же здесь имеется в виду? Да именно сократовский «демоний». «божественный голос». Что это за голос такой странный? — рассуждали афиняне. Ни у кого его нет, а у Сократа есть. Получается, что он общается с какими-то собственными богами, которых больше никто не знает. А это запрещено: полисная религия предписывает чтить только тех богов, которых почитает весь полис{134}. В общем, хотим мы того или не хотим — Сократ был казнен именно за то, что у него была совесть. Точнее, то, что потом назовут этим словом.
Ответственные тезисы нужно аргументировать. Выверим некоторые нюансы. Можно ли сказать, что демоний пробуждался в душе Сократа тогда, когда имели место ситуации нравственного выбора? На наш взгляд — можно. Правда, вроде бы встречаются в источниках упоминания и о действии демония в случаях совершенно иного рода. То Сократ советует другу Критону не прогуливаться по деревне, а тот поступает по-своему — и в результате получает травму глаза. То он предлагает идти по кружной дороге, а не по прямой, — и те, кто его ослушался, натыкаются на свиней… Но легко заметить, что все подобные упоминания содержатся в текстах либо очень поздних, либо сомнительных. Есть все основания не считать достоверными те сообщения о демонии, которые не имеют отношения к нравственности, а описывают какие-то чисто житейские ситуации.
Далее, совесть — это всегда личный выбор. В результате камнем преткновения на первый взгляд становятся те свидетельства, в которых демоний воздействует не только на самого Сократа, но и на его друзей. Такие места, как мы видели, имеются и у Ксенофонта, и у Платона. Но Ксенофонт — в этом у нас была возможность убедиться — вообще несколько «темнит», заводя речь о демонии. Платон же куда более искренен. Но у него (если не считать проблематичного диалога «Феаг») дело обстоит следующим образом: если к Сократу пытались возвратиться какие-то из отпавших учеников, одних из них демоний разрешал философу принять обратно, других же — запрещал. Иными словами, демоний «беседовал» все-таки напрямую с Сократом, а не с другими людьми.
Подведем итог, сократовский демоний — личный нравственный выбор, облеченный, разумеется, в религиозную форму — воспринимаемый как вещий «божественный» голос. Иначе и не могла в ту эпоху в Греции V века до н. э. проявиться идея совести.
НАД ПРОПАСТЬЮ СФИНКСА
Парадоксальным образом, рассказывая о Сократе, постоянно приходится его сравнивать с различными мифологическими персонажами. Причем не очень-то похожими на людей. Уже Алкивиад, прекрасно знавший «босоногого мудреца», говорил, как мы видели, что Сократ больше напоминает не обычного человека, а силена или сатира.