Совет Пятисот для большей эффективности своей работы был разбит на десять отделений — по количеству афинских фил (крупных территориальных подразделений афинского полиса). В каждое отделение входило 50 человек, избранных от одной филы. Отделения поочередно являлись дежурными — для этого и афинский гражданский год был разбит на десять частей. Члены дежурного отделения Совета назывались пританами, а период их дежурства — пританией. Пританы, сменяя друг друга, несли круглосуточную вахту в круглом Толосе на Агоре — чтобы ни одно мгновение полис не оставался без управления. По жребию из числа пританов избирался их глава — эпистат. Он находился в этой должности лишь одни сутки, а затем сменялся следующим. На этот краткий срок эпистат становился как бы временным главой государства, хотя, конечно, его никак нельзя уподобить президентам в современных демократиях: слишком малы были его полномочия, он, по сути дела, являлся чисто техническим сотрудником.
Именно пританы во главе с эпистатом председательствовали в народном собрании. И в день, когда рассматривался вопрос о стратегах, среди этих пританов был Сократ — просто так уж случайно совпало. Ксенофонт, который в то время тоже еще был в Афинах, даже говорит, что Сократ на тот момент являлся самим эпистатом:
«Однажды, сделавшись членом Совета и принеся присягу, которые приносят члены Совета, в том, что они будут при исполнении этой должности руководиться законами, он попал в председатели народного собрания. Когда народу захотелось осудить на смертную казнь стратегов Фрасилла и Эрасинида с их коллегами, всех одним голосованием, вопреки закону, Сократ отказался поставить это предложение на голосование, несмотря на раздражение народа против него, несмотря на угрозы многих влиятельных лиц: соблюдение присяги он поставил выше, чем угождение народу вопреки справедливости и охрану себя от угроз» (Ксенофонт. Воспоминания о Сократе. 1.1.18).
Некоторые современные ученые{195} склонны доверять этому известию, согласно которому Сократ в день суда являлся не просто одним из пританов, а их главой и, по сути дела, верховным должностным липом государства. Однако закрадываются сомнения: действительно ли так оно было? Во-первых, ни из каких других источников мы ни о чем подобном не узнаем. Во-вторых, если Сократ, будучи эпистатом, отказался ставить противозаконное предложение на голосование, то кто-то все-таки это сделал? Но кто? Ведь предложение судить стратегов было в конечном счете проголосовано и принято демосом. Но никто, кроме эпистата, не имел права вести собрание, ставить проекты постановлений на голосование и т. п. Что же, получается, было допущено еще одно беззаконие: Сократа отстранили от председательства и кто-то другой взял дело в свои руки? Странно, что в таком случае об этом не говорит ни один античный автор{196}. А имеем ли мы право пускаться в собственные домыслы?
Допускает ошибку В. С. Нерсесянц, когда пишет: «В лень, когда он (Сократ. — И. С.) был дежурным главой Совета (эпистатом), нарушение законности было пресечено. Но на следующий день, при другом эпистате, все стратеги были огульно приговорены к смерти одним поднятием рук на народном собрании»{197}. Если бы это было так, то, конечно, все сразу вставало бы на свои места и никаких объяснений не требовалось бы. Однако, увы, сказанное не соответствует действительности.
Наиболее подробно, со всеми деталями, рассказывает о процессе стратегов-победителей тот же Ксенофонт, но в другом своем сочинении — «Греческой истории». В его изложении дело предстает следующим образом. Вскоре после прибытия в Афины флотоводцев арестовали, и было решено подвергнуть их суду народного собрания (что, заметим, делалось только в очень редких, экстраординарных случаях — обычно судила гелиея). Состоялось первое заседание: на нем среди обвинителей особенно усердствовал Ферамен. Надо сказать, что он тоже участвовал в Аргинусском сражении в качестве триерарха (капитана одного из кораблей). Именно ему и нескольким другим триерархам стратеги после битвы дали поручение подобрать тела погибших, а сами с основной частью флота отправились преследовать отступившего противника. Теперь Ферамен боялся сам стать подсудимым и решил, очевидно, «сыграть на опережение», взвалив вину на своих начальников.