Стратеги защищались достойно, приводили весомые до воды в свою защиту, и народное собрание стало уже склоняться к их оправданию. Однако заседание затянулось, и, когда пришла пора переходить к голосованию, оказалось, что уже стемнело: трудно было бы пересчитать руки, поднятые «за» и «против». Решили отложить процесс и продолжить его через несколько дней. А за это время противники подсудимых сумели хорошенько «обработать» народную массу, и на следующем заседании экклесии отношение к флотоводцам было уже неприкрыто враждебным.
С энтузиазмом было воспринято предложение демагога Калликсена — немедленно, не разобрав толком дела, судить огулом всех стратегов и выносить единый приговор (разумеется, смертный). Это означало грубейшее попрание всех норм законности и судопроизводства. «Евриптолем, сын Писианакта, и несколько других лиц выступили против Калликсена с обвинением во внесении противозаконного предложения. Но их выступление встретило в народном собрании одобрение лишь немногих; толпа же кричала и возмущалась тем, что суверенному народу не дают возможности поступать, как ему угодно. Вслед за тем Ликиск предложил, чтобы приговор относительно стратегов распространялся и на тех, которые подняли вопрос о законности предложения Калликсена, если они не примут назад своих протестов; толпа подняла сочувственный шум, и протестовавшие должны были отказаться от своих возражений. Когда же и некоторые из пританов заявили, что они не могут предлагать народу противозаконное голосование, Калликссн, взойдя на трибуну, предложил включить и их в число обвиняемых. Народ громко закричал, чтобы отказывающиеся ставить на голосование были тоже привлечены к суду, и тогда все пританы, устрашенные этим, согласились поставить предложение на голосование, — все, кроме Сократа, сына Софронискова. Последний заявил, что он во всем будет поступать только по закону» (Ксенофонт. Греческая история. 1.7.12–16).
Эпизод говорит сам за себя и вряд ли нуждается в комментариях. Полный триумф беззакония, звериный оскал охлократии… Один из самых позорных инцидентов во всей афинской истории. Правда, судя по всему, упорство Сократа все-таки не осталось без последствий. Было позволено сказать еще одну речь в защиту стратегов. Затем поставили на голосование вопрос: судить ли каждого обвиняемого по отдельности или же всех вместе? И вначале большинство оказалось на стороне первого предложения. Но, сославшись на несоблюдение каких-то формальностей, результаты этого первого голосования тут же отменили и назначили второе! Фарс продолжался… Создается впечатление, что стратегов хотели «убрать» во что бы то ни стало. И добились своего: повторное голосование принесло перевес Калликсену и его единомышленникам. Тут же народное собрание и вынесло общий приговор: флотоводцы, как и следовало ожидать, обрекались на казнь, каковая сразу была приведена в исполнение.
Как видим, все эти драматические события развертывались в один день, а не в два разных, как пишет В. С. Нерсесянц. Обратим внимание еще и на то, что в данном рассказе Ксенофонт, в отличие от своего же свидетельства в «Воспоминаниях о Сократе», ни словом не упоминает о том, что Сократ в день суда был эпистатом; философ выступает только как один из пританов. Налицо внутреннее противоречие, и, несомненно, доверять нужно именно сообщению Ксенофонта в «Греческой истории». Дело в том, что его сократические сочинения — это факт общеизвестный, о котором и нам доводилось упоминать, — всецело проникнуты апологетической тенденцией по отношению к учителю. А принимая во внимание тот факт, что Ксенофонт и вообще не слишком-то скрупулезно относился к исторической истине, при необходимости даже и искажал ее{198}, не приходится удивляться, что он и в рассматриваемом случае мог придумать что-то «от себя» — что-то, украшающее образ Сократа. В высшей степени характерно, что в «Воспоминаниях» не рассказано, чем же в конце концов завершился суд над стратегами; и от этой «фигуры умолчания» проистекает даже впечатление победы Сократа — победы, которой, увы, на самом деле не было, да и не могло быть: не мог же один гражданин, будь он хоть тысячу раз прав, одержать верх над всем демосом.
Поздний биограф, Диоген Лаэртский, о том же эпизоде сообщает буквально в двух словах, да к тому же еще и несколько недопонимая ситуацию: «Он (Сократ. — И. С.) один голосовал за оправдание десяти стратегов» (Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов. II. 24). В действительности, как вытекает из ранее приведенных свидетельств, дело обстояло не вполне так. Какую позицию занял философ в непосредственном голосовании-приговоре, мы не знаем, об этом ни один из античных авторов не сообщает. Его роль была связана с более ранним этапом процесса, с решением процедурного вопроса о том, как судить флотоводцев. Он не голосовал за их оправдание или осуждение; он не хотел, чтобы состоялось само это голосование, вопиюще противоречившее существующим процессуальным нормам. Строго говоря, не обвиняемых как таковых защищал «босоногий мудрец»: он грудью вставал на защиту закона, против любых его нарушений. И уж тут его не смущали и не останавливали никакие нападки, угрозы, опасность и самому оказаться вместе со стратегами на скамье подсудимых (раздавались ведь, как мы помним, и такие голоса). В этом — весь Сократ!