«А не слышал ли ты, что и я промышляю тем же ремеслом?.. В моем повивальном искусстве почти все так же, как и у них, — отличие, пожалуй, лишь в том, что я принимаю у мужей, а не у жен и принимаю роды души, а не плоти. Самос же великое в нашем искусстве — то, что мы можем разными способами допытываться, рождает ли мысль юноши ложный призрак или же истинный и полноценный плод…» (Платон. Теэтет. 149 а, 150 bс).
Собственно, смысл метафоры вполне прозрачен: подобно тому, как повитуха помогает родиться ребенку, философ, ведя беседы, споры с учениками, рассматривая предметы с разных точек зрения, помогает родиться истине в их душах. Такой прием, начиная с Сократа, называют майевтикой, то есть дословно — именно повивальным искусством (повитуха по-древнегречески «майя»).
И еще один немаловажный нюанс следует отметить в связи с занятием Фенареты. Оно, несомненно, позволяло ей вести образ жизни, не вполне обычный для афинянки классической эпохи.
Дело в том, что греческое полисное общество имело подчеркнуто патриархальный характер. Полис можно назвать своеобразным «мужским клубом», в котором женщины находились в весьма ущемленном положении. Они не пользовались политическими и гражданскими правами (в том числе не могли даже иметь собственности, не говоря уж об участии в управлении государством) и были обречены на затворническое существование.
Скудна содержанием, скучна была жизнь афинской гражданки. Она была почти все время замкнута в пространстве дома. Ее занятиями были прядение и ткачество, ведение хозяйства, присмотр за домашними рабами и рабынями, воспитание малолетних детей. Позволялось разве что побывать в гостях у подруги, да и то не часто, к тому же обязательно под присмотром кого-нибудь из слуг. Даже на рынок за покупками женщины (во всяком случае, из состоятельных семей) не ходили: это считалось мужским делом. «Жизнь женщин до старости скрывалась от посторонних глаз. Предполагалось, что женщина из приличного семейства может впервые выйти из дома, лишь достигнув того возраста, когда встречный поинтересуется тем, чья это мать, а не тем, чья это жена», — остроумно замечает современный ученый{34}.
Знакомый уже нам Ксенофонт высказывает господствовавшее в его время мнение, влагая его в уста зажиточного крестьянина и видного гражданина Исхомаха, «образцового хозяина», неоднократно заслуживавшего похвалу Сократа: «Природу обоих полов с самого рождения, мне кажется, бог приспособил: природу женщины для домашних трудов и забот, а природу мужчины — для внешних… Женщине приличнее сидеть дома, чем находиться вне его, а мужчине более стыдно сидеть дома, чем заботиться о внешних делах» (Ксенофонт. Домострой. 7. 22, 30).
Древнегреческий жилой дом делился на две половины: мужскую (андрон) и женскую (гинекей). Если к мужу приходили друзья и по этому поводу устраивалась веселая пирушка (симпосий), супруга в ней не участвовала. Она оставалась на своей половине, в гинекее, в то время как глава семьи кутил с гостями в обществе музыкантов и танцовщиц.
Не исключено, что афинянам было просто неинтересно в компании своих законных жен. Сами-то они были политически развитыми и всесторонне образованными людьми. Могли и поспорить на философские темы, и посостязаться в произнесении речей, и почитать наизусть большие куски из произведений великих поэтов… А женщины ничем этим похвастаться отнюдь не могли. Если мальчиков в семь лет отправляли учиться в школу, то девочки практически никакого образования вообще не получали. Они жили в гинекее под присмотром матери вплоть до замужества и перехода в новый дом. В большинстве своем женщины не владели даже искусством грамотности.
Так вот, возвращаясь к Фенарете: уже в силу того, что она была повивальной бабкой, ей, понятное дело, не приходилось вести такую же затворническую жизнь, как подавляющему большинству других гражданок. За ней приходили, звали принимать роды, осматривать беременных и т. п. Не забудем и о том, что, по вышеприведенному свидетельству Платона, повитухи одновременно были и свахами.
Иными словами, мать Сократа должна была регулярно входить в чужие дома, общаться с различными семьями, подчас ей незнакомыми. Все это, разумеется, приводило к тому, что ее информированность, да и общий кругозор были несравненно более широкими, чем у средней афинской женщины. И она. похоже, имела чем поделиться с сыном. Уж не в нее ли он вырос таким общительным, живым, разговорчивым, неунывающим?