Последняя, от которой сохранился большой фрагмент, монолог кого-то из действующих лиц, возможно, самого главного героя (Критий. фр; В 25 Diels — Kranz), особенно прославилась, поскольку в ней, как считается, содержалась одна из наиболее радикальных атеистических теорий древности{84}. Богов, согласно изложенному в пьесе воззрению, изобрел в древности некий мудрей-законодатель, озабоченный строгим соблюдением законности и придумавший с этой целью некие сверхъестественные существа, всемогущие и всеведущие, от взора которых не может ускользнуть никакой человеческий проступок, даже совершаемый тайно. Естественно, боги были, помешены своим создателем на небо, поскольку именно небо является источником разного рода устрашающих природных явлений. Во фрагменте эта культуртрегерская деятельность расценивается как заслуживающая всяческой похвалы.
Соответственно, Критий и в древности иногда (впрочем, реже, чем можно было бы ожидать) включался в «каноны» знаменитых безбожников (например: Секст Эмпирик. Против ученых. IX. 54) и ныне зачастую признается одним из крупнейших представителей древнегреческого атеизма классической эпохи{85}. Проблема, однако, состоит в том. что ничто, кроме упомянутого фрагмента из Сатаровой драмы, не дает повода считать Крития атеистом. Более того, все, что известно об этом человеке, противоречит такому представлению о нем{86}. Этот выходец из древнего рода Кодридов был ярко выраженным консерватором, олигархом, лаконофилом, при этом не оппортунистом, склонным «поступиться принципами», а в полном смысле слова человеком идеи, готовым пойти (и в конце концов пошедшим) на смерть за свои убеждения. Есть даже точка зрения, согласно которой автором драмы «Сизиф» являлся не Критий, а Еврипид{87}. Впрочем, кому бы ни принадлежало это произведение, совершенно не обязательно считать мнение одного из его персонажей, к тому же вырванное из контекста, выражением личной позиции автора, тем более что речь идет о таком специфическом, гротескном жанре, как сатирова драма.
Вернемся к общей характеристике Крития. Не приходится сомневаться в его многочисленных талантах политика, литератора, мыслителя, но столь же бросаются в глаза негативные стороны его личности и деятельности: жестокость, необузданный нрав, высокомерие, непримиримая ненависть к демосу. Критий с полным основанием может быть назван именно крайним олигархом. Его решительное неприятие вызывала любая форма демократии или приближающегося к ней государственного устройства. Не удивительно, что он являлся горячим поклонником Спарты, считая ее едва ли не идеальным государством.
Вот несколько цитат из приводимой Ксенофонтом речи Крития, выдержанной как раз в подобном духе: «Для таких людей, как мы с вами, демократический строй, конечно, крайне тягостен и невыносим… Если до нашего сведения доходит, что кто-либо враждебно относится к олигархическому правлению, мы принимаем все возможные меры для устранения таких лиц… Несомненно, наилучший государственный строй — это лакедемонский» (Ксенофонт. Греческая история. II. 3.25 слл.). Ксенофонт, очевидно, лично присутствовал при произнесении этой речи Критием, и сомневаться в том, что он верно передал ее содержание, нет оснований.
Крития с наибольшим основанием можно назвать не другом и не учеником Сократа, а именно попутчиком. Да и то только до определенного момента. В сократовский «ближний круг» он явно не входил. Впрочем, в истории отношений Сократа и Крития была еще одна, заключительная «глава» — и чрезвычайно интересная. Она относится к тому времени, когда Критий со товарищи захватили в Афинах власть, свергли демократию и установили олигархический режим. Но этот эпизод будет рассматриваться ближе к концу нашей книги, поскольку он пришелся уже на последние годы жизни Сократа. Перед этим нам еще предстоит познакомиться с политическими взглядами «босоногого мудреца», чтобы понять, что же привлекало в нем противников демократического правления.