— Ты спишь, Сократ? — спросил я, потормошив его.
— Нет еще, — отвечал он.
— Ты знаешь, что я задумал?
— Что же? — спросил он.
— Мне кажется, — отвечал я, — что ты единственный достойный меня поклонник, и, по-моему, ты не решаешься заговорить об этом со мной. Что же до меня, то, на мой взгляд, было бы величайшей глупостью отказать тебе в этом: ведь я не отказал бы тебе, нуждайся ты в моем имуществе или в моих друзьях. Для меня нет ничего важнее, чем достичь как можно большего совершенства, а тут, я думаю, мне никто не сумеет помочь лучше тебя. Вот почему, откажи я такому человеку, я гораздо больше стыдился бы людей умных, чем стыдился бы глупой толпы, ему уступив.
На это он ответил с обычным своим лукавством:
— Дорогой мой Алкивиад, ты, видно, и в самом деле не глуп, если то, что ты сказал обо мне, — правда, и во мне действительно скрыта какая-то сила, которая способна сделать тебя благороднее, — то есть если ты усмотрел во мне какую-то удивительную красоту, совершенно отличную от твоей миловидности. Так вот, если, увидев ее, ты стараешься вступить со мною в общение и обменять красоту на красоту, — значит, ты хочешь получить куда большую, чем я, выгоду, приобрести настоящую красоту ценой кажущейся и задумал поистине выменять медь на золото. Но приглядись ко мне получше, милейший, чтобы от тебя не укрылось мое ничтожество. Зрение рассудка становится острым тогда, когда глаза начинают уже терять свою зоркость, а тебе до этого еще далеко.
На это я ответил ему:
— Ну что ж, я, во всяком случае, сказал то, что думал. А уж ты сам решай, как будет, по-твоему, лучше и мне и тебе.
— Вот это, — сказал он, — правильно. И впредь мы будем сначала советоваться, а потом уже поступать так, как нам покажется лучше, — и в этом деле, и во всех остальных.
Обменявшись с ним такими речами, я вообразил, что мои слова ранили его не хуже стрел. Я встал и, не дав ему ничего сказать, накинул этот свой гиматий — дело было зимой, — лег под его потертый плащ и, обеими руками обняв этого поистине божественного, удивительного человека, пролежал так всю ночь. И на этот раз, Сократ, ты тоже не скажешь, что я лгу. Так вот, несмотря на все эти мои усилия, он одержал верх, пренебрег цветущей моей красотой, презрительно посмеялся над ней. А я-то думал, что она хоть что-то да значит, судьи, — да, да, судьи Сократовой заносчивости, — ибо, клянусь вам всеми богами и богинями, — проспав с Сократом всю ночь, я встал точно таким же, как если бы спал с отцом или со старшим братом.
В каком я был, по-вашему, после этого расположении духа, если, с одной стороны, я чувствовал себя обиженным, а с другой — восхищался характером, благоразумием и мужественным поведением этого человека, равного которому по силе ума и самообладанию я никогда до сих пор и не чаял встретить? Я не мог ни сердиться на него, ни отказаться от его общества, а способа привязать его к себе у меня не было. Ведь я же прекрасно знал, что подкупить его деньгами еще невозможнее, чем ранить Аякса мечом (мифологический герой Аякс считался неуязвимым. — И. С.), а когда я пустил в ход то, на чем единственно надеялся поймать его, он ускользнул от меня. Я был беспомощен и растерян, он покорил меня так, как никто никогда не покорял» (Платон. Пир. 217 а слл.).
Итак, Алкивиад был озадачен, ошеломлен тем, что Сократ в вышеописанной пикантной ситуации повел себя совершенно не так, как повел бы, наверное, любой другой афинянин: проявил полное самообладание и воздержность, не «позарился» на красоту юноши, предпочел, чтобы их общение оказалось чисто духовным… Возможно, какой-нибудь циник и сказал бы, что Сократ-де просто, видимо, не был способен ни на что, кроме разговоров. Однако подобная мысль, как видим, Алкивиаду даже не приходит в голову, а между тем уж он-то знал «босоногого мудреца» очень хорошо.
Речь Алкивиада на пиру у Агафона, как ее передает Платон, знаменательна во многих отношениях. Молодой аристократ не только рассказывает, как он пытался соблазнить своего старшего друга, но и дает прекрасную, запоминающуюся характеристику Сократа как человека, приводит немало интереснейших черточек его личности, его жизни. Об этом самом как раз и нам настало самое время поговорить.
«АФИНСКИЙ СИЛЕН»
В необъятном мире древнегреческой мифологии имелись, помимо многих других, такие странные, причудливые порождения народной фантазии, как сатиры и силены. Эти существа получеловеческого, полузвериного облика, входившие в окружение Диониса — бога вина и веселья, — часто характеризуются в научной литературе как «демоны плодородия» («демоны» здесь — в значении «низшие божества языческой религии»). Это их качество выражалось в необычайно похотливом нраве: в мифах они постоянно преследуют нимф и вакханок.