Служба давно закончилась, и людей в храме было совсем мало. Мы остановились посередине центрального нефа, с удивлением рассматривая непривычные для нас ряды обитых красным велюром кресел. Как в кинотеатре! (Прости, Господи!).
— Помогите ветерану войны…
Голос был старческий, дребезжащий, с каким-то непонятным иностранным акцентом. Он принадлежал чисто одетому старичку, который незаметно оказался рядом с нами.
— Слышу, вы русские. А я во время войны вместе с русскими воевал. Сам-то я серб. Сын у меня недавно умер, помогите немного деньгами.
Серб! Ветеран войны! Ну, как не дать?! Лезу в карман (в греческих деньгах я еще совсем не разбираюсь, просто не знаю местных цен), попадается бумажка в 500 драхм.
— Не-е-т. Это мало. Давай еще столько же.
Меня немного покоробила такая бесцеремонность. Давать еще почему-то расхотелось. «Но все-таки он — ветеран войны, да и в Писании сказано: просящему дай!» — вспомнил я и снова полез в карман. Получив свои 500 драхм, старик спросил:
— А вы, наверное, мощи святого Димитрия ищете? Пойдемте, я покажу вам.
Он повел нас в левый неф, где под круглой мраморной сенью стояла рака с мощами великомученика. Сверху, на самой раке, под стеклянным колпаком находился похожий на архиерейскую митру ковчег, в котором хранилась глава святого. Позже мы и в других храмах видели, что святые главы хранились отдельно от остальных мощей. В то время как мы по очереди прикладывались к раке, делая земные поклоны, у колонн образовалась кучка из женщин-гречанок, которые с пристрастием допрашивали Нину.
— Эпо ти Мосха (греч. — из Москвы), — услышал я знакомые слова. Это о нас!
Как только я вышел из-под сени, женщины тут же окружили меня плотным кольцом. Они были удивительно похожи на наших российских верующих женщин и, в отличие от многих других, «эмансипированных» гречанок, все были в платочках. Нине тут же пришлось переквалифицироваться в синхронного переводчика. Благодаря ей полностью исчез языковой барьер. Возникло ощущение, будто я снова оказался в России и беседую со своими родными российскими прихожанками. Вопросы были самыми разными.
— Батюшка, меня помыслы замучили во время молитвы, что делать?
— Афродита, ну что же ты стоишь? Подойди к батюшке под благословение!
— Помолитесь, патэрас, у меня сын никак на работу не может устроиться.
— Если внучек в храм не хочет идти, стоит ли его тащить насильно?
— У моей дочери недавно появились страхи, а теперь она стала слышать угрожающие голоса. Прямо в голове! Что это? Как от них избавиться?
Пока я объясняю маме и дочке — что нужно делать и каким образом молиться, другие женщины что-то быстро строча́т на листках бумаги.
— Сократ! Скорее иди сюда! Покажи батюшке бок. — Сократ (здоровенный детина) послушно задирает рубашку. На боку у него красное пятно, что-то наподобие лишая. — Батюшка, перекрестите ему бок.
Женщина произносит просьбу с такой несомненной верой в крестное знамение и молитву незнакомого священника из России, что я, секунду поколебавшись (нашли, тоже, исцелителя!), всё же крещу бок Сократу, а про себя молюсь: «Посли́, Го́споди, ми́лость Свою́, и да бу́дет ей по ве́ре ея́, и а́ще хо́щеши, исцели́ сы́на рабы́ Твоея́!». Вспоминаю… Удивительные вещи происходят иногда в жизни священников, причем совершенно независимо от них! Бог Своею благодатью действует — как хочет, когда хочет и через кого хочет. И не приведи Господи, приписывать действия Божии себе! Это прямая дорога в «прелесть». В уме неожиданно всплывает картина: лето, жаркий день. У трапезной палаты монастыря двое рабочих раскидывают лопатами по дорожке горячий асфальт. Когда я прохожу мимо, один из них, весело улыбаясь, говорит:
— Батя! Тресни Кольку лопатой по спине, а то жалуется: всё болит, да болит. Радикулит, вишь, замучил. Врачи помочь не могут. Может, ты поможешь?!
Я прекрасно понимаю, что это шутка. Отстраняю протянутую мне лопату.
— Ведь этак, лопатой, я искалечу, а не вылечу!
Подхожу к Кольке, а он послушно (как сейчас это сделал Сократ) задирает рубаху. «Господи, помоги!» — я крещу больное место и напоследок, шутки ради, хлопаю его ладонью по пояснице. Мы все смеемся, и я ухожу по своим делам. Недели через две ко мне подходит тот самый весельчак-рабочий, но на этот раз с очень серьезным лицом. На нем написано даже некоторое недоумение.