Уловив в голосе хозяина недобрые ноты, собака тихонько заскулила и поглядела на него так укоризненно, словно хотела сказать: «Эх ты, человек! Ничего-то ты в собачьей душе не понимаешь!»
Урмалай сплюнул и погрозил ей кулаком.
— Где остальные? Носятся по тайге — хвост трубой. Все утробу свою мышами набивают.
Ан лизнул хозяину руку и тут же клацнул зубами — вцепился себе в хвост, в самый корень.
— Вот-вот! Тебе бы только блох выкусывать. А я говорю, за работу пора! — проворчал хозяин сварливо, как будто у Ана могло быть на это собственное мнение.
Впрочем, из всех пяти собак Урмалай благоволил именно к Ану. Ан, хотя и диковат, но охотился по-настоящему. Он один из всех собак работал по соболю. Умел загнать зверька на одинокое дерево и в нужный момент отвлечь его внимание от охотника. Помня об этом, хозяин сказал теперь уже примирительно:
— Вот я и говорю, что работать пора.
Ан выкусил, наконец, из хвоста блоху, выкусил и вторую, затем сладко потянулся и оглядел, как сидит на нем черная, с белым нагрудником, шуба. Поиграл ею на плечах. Ан хорошо знал цену своей шкуре и изо всех собачьих сил берег ее. Его и куском мяса не заманить было в чужой аил.
— Пошли, пошли! — потянул Урмалай веревку, и Ан засеменил за ним, мелькая полированными подушечками лап и беспрестанно задирая ногу на встречные кусты.
В течение нескольких дней Ошкычаковы разыскали и вернули своих бродяжничавших все лето собак. Теперь они рычали и взлаивали на привязи у двери юрты. Собаки с неутомимой яростью набрасывались друг на друга при каждом удобном случае, и Сандра велел привязать их подальше друг от друга.
Теперь им со скудного стола Ошкычаковых кое-что перепадало, правда, не столь уж много, чтобы утолить волчий аппетит этих обжор. Собаки, как и люди, с вожделением думали о предстоящей охоте. Всесильный голод рисовал в их воображении то собольи красные тушки, то заячьи косточки, аппетитные, с остатками белого мяса. Счастливая пора — сезон зимних охот. Разве может он сравниться с предзимним безвременьем, когда и проржавевшая вонючая рыба почитается за благо!
Летом Ошкычаковы тоже, конечно, без дела не сидели. Летом своя работа. По весне колбу да кандык заготавливали. Месяц Кандыка истек, рыба пошла. Стали частоколами речки перегораживать, езы излаживать, рыбу ловить. И все лето сыновья Сандры приваживали у закрытых до зимы пастей соболя да колонка. Иногда приваду клали прямо на бревна: зимой соболь вспомнит, где еду брал, и придет к самой ловушке.
Собаки уже все перегрызлись, передрались и теперь, разделенные безопасным расстоянием и волосяными привязями, остервенело грызли свои веревки, как будто все мировое зло было сосредоточено в этих, не дающих им подраться, привязях.
Урмалай вышел из юрты и, изогнувшись, огрел соседнего с Аном пса — того самого, что прошлой зимой сожрал в пасти соболька вместе со шкуркой, и не какого-нибудь недособоля, а настоящего красавца — аскыра.
Соболь — зверь «красный», добыча трудная и желанная. За соболя кыргызы давали мясо и войлок, соболем и железом албан платили. Потому Урмалай так долго не мог простить незадачливому псу съеденного соболька.
«Этого первым на торбаса пущу… — решил охотник и пнул в собачий бок дырявым чирком. — У, дурной пес!»
Постояв немного, Урмалай стал отвязывать собак, затем вернулся в юрту. Чуть погодя он вынес оттуда рыбу и начал рубить ее обломком палаша на куски. В предвкушении еды собаки взвизгивали, облизывались и нетерпеливо перебирали лапами. Некоторые них не выдерживали — пытались стащить кусок из-под рук раньше времени. Однако хозяйский кулак не дремал. Псу, за которым числился съеденный соболек, и тут досталось: Урмалай угостил его ударом палаша плашмя, хотя пес вел себя ничуть не наглее остальных.
Урмалаю нравилось выражение преданной нежности, с какой собаки заглядывали во время рубки рыбы ему в глаза. «Все-таки молодцы мои собачки! — подумал мужик. — Это вам не байские изнеженные псы. Байские псы никакого такого уважения к своим хозяевам не имеют. А все потому, что они раскормленные и небитые. Заевшиеся у баев собаки. А вот мои и битые, и голодные. Оттого меня и любят. Дам я моей собачке рыбу — уж она счастлива, уж она рада! Байская же сволочь не знает, что такое счастье, — каждый день сыта. И моих закорми, и мои обнаглеют — подумают, что так и должно быть. Вообразят, что все наоборот: что они — хозяева, а я — их верный пес».