Рана его почти зарубцевалась — то ли Кинэ тому помогла, то ли время пришло? Но он был еще слаб, словно береза, из которой выцедили слишком много сока.
Дека и не думал, что в остроге тревожились о нем. Гадали: жив ли Федьша Дека — казак в Кузнецком не последний, или сгорел от антонова огня… А может, добили раненого казака кочевые люди Ишея?
Могли ли в Кузнецком знать, что к казаку вернулась не только его былая сила, но и сама молодость!
По утрам он просыпался с ощущением легкой безмятежности, свойственным лишь детям и влюбленным. Стосковавшееся по работе тело давно испытывало двигательный голод. Федору хотелось что-то мастерить, рубить, пилить, строгать. Баня, которую он задумал построить на ключе, — вот что он мог сейчас сделать. И он принялся за работу.
Хозяева аила не очень-то понимали, что такое задумал чужак. Но и не мешали ему: дескать, пусть, что хочет, делает, только не тоскует по своей Аба-Туре. При всей своей первозданной простоте, даже дикости, люди эти наделены были врожденной чуткостью к чужому горю, к чужой беде. «Сделать бы их жизнь хоть чуток краше, удобней, легче», — с такими мыслями принялся Федор за постройку бани.
Место, выбранное им для баньки, как нельзя лучше подходило для этого. Ключ давал горячую воду, и до холодной воды рукой подать — речка текла совсем рядом.
Для постройки нужен был лес, сухой, выдержанный и не гнилой. Дека легко нашел такой лес неподалеку — на берегу реки. Видно, по весне, большой водой, половодьем натащило на берег бревен. Потом вода ушла, а бревна остались. Федор придирчиво осмотрел их и остался доволен: бревна успели хорошо подсохнуть.
Федор, как мог, объяснил Урмалаю смысл своей затеи, и тот, хотя плохо понимал, для чего казаку нужна эта самая баня, все же с готовностью принялся помогать ему. Рана еще давала о себе знать — тяжелые бревна Федор поднимать не мог. Сыновья Сандры охотно исполняли все, о чем просил их Федор: выровняли и подготовили площадку для строения, натаскали для фундамента серого камня — бута, принесли с берега и положили куда надо бревна. И все это сделали без лишней суеты, сноровисто и расторопно. «Толковые мужики… — уважительно подумал о них Дека. — К любому рукомеслу прилежны, токмо не обучены».
С восторгом смотрел Урмалай, как ловко тесал Дека бревна.
— Ловок, прямо черт! Чакши, казак, хорошо!
Янтарная стружка спирально закручивалась при каждом взмахе топора. Топор мерно взлетал и опускался, безошибочно угадывая место стеса. Так работать топором Дека научился в памятную зиму 1618 года. В ту самую зиму, когда они бок о бок с Остафием Харламовым возводили Кузнецкий острог. Не трудами ратными — работой плотницкой начали казаки покорение дикого сего края. Не топор палаческий — топор плотницкий завладел сердцами кузнецких людей. Это с него, с топора началось великое переселение из юрт копченых в удобные дома по всей Сибири. Знал ли Федор, сколь важную работу работал, обучая татар владению топором? Едва ли знал. И никто из казаков не ведал, что открывает кузнецким людям дверь в иную жизнь с иными обычаями. Того, кто в эту дверь входил, уже нельзя было вернуть к жизни прежней. Казаки принесли с собой любовь к бане — этой обители российской чистоплотности. Бани возникали всюду, где появлялись русские. На баню татары ходили смотреть, как на диковинку. Некоторых из них казаки вымыли насильно. Так было с абинским паштыком Базаяком. А позже Базаяк сам себе построил баню и стал великим любителем парной. Он и аильчан своих заставил мыться. Но что значило для татарина мытье! Пуще крапивы, сильней огня боялись улусные люди мыться…
…Сруб бани уже возвышался почти на сажень. И чем выше поднимались смолистые стены, тем светлее было у Федора на душе. Впрочем, казака не на шутку волновало, как воспримут ее Ошкычаковы. Скорей всего, никак… Не пойдут в баню, и все тут. Федор отгонял от себя неприятные эти мысли и работал топором, работал. Теперь он приходил к ключу на рассвете. Чуть позже Кинэ приносила ему туда завтрак: баланду из ячменного талкана, ячменные же лепешки да кусок вяленой рыбы. Федор завтракал, а Кинэ молча наблюдала, как он ест. Потом они сидели, обнявшись, на свежеошкуренном бревне и слушали, как журчит вода в ключе.
Тишина была развешена на ветках молчаливых сосен. Временами в ветвях принимались возиться неуклюжие спросонок, отъевшиеся за лето галки. Были и еще какие-то звуки, но они тишине не мешали. Федор и Кинэ зачарованно слушали тишину и возню галок, стеклянный звон ключа, глядели на небо, разлинованное светлыми полосами, и им было хорошо.