Однажды Сандра заговорил о таком, что у Федора голова кругом пошла. Речь зашла о Кинэ. Сватался к ней Шапкай — паштык сеока Карга. Жених справный, богатый. Четвертой женой хотел ее к себе взять, хороший калым давал и от приданого отказывался.
У Федора вырвалось:
— А сама-то Кинэ согласна?
Старик удивленно поднял брови:
— Маш, маш! Кто ж об этом спрашивает девчонку? У девчонки мозги меньше воробьиных.
Федор промолчал, решив про себя: «Не отдам я Кинэ этому старому хрычу Шапкаю! И другому никому не отдам!» Вслух же сказал:
— Я бы, однако, поспрошал и саму Кинэ. Речь-то об ней ведется. Да и телом она для жены пока еще не вышла. Пождал бы, покуль в полный возраст взойдет.
Сандра недовольно покрутил головой:
— Э-э, не дело говоришь! Умный ты, а рассуждаешь, как женщина. Сам видишь бедность нашу. А Шапкай за девчонку лошадь да десяток баранов дает. Где еще найдешь такого богатого и щедрого жениха. Все соседи только и говорят: «Счастье привалило старому Сандре!»
— У Шапкая три жены уже есть. На кой ему еще и четвертая? Шапкай стар, Кинэ молода. Разве они друг другу пара?
— То, что он стар, — не беда. Зато внучке моей голодать не придется. Шапкай так богат, что мог бы прокормить и сотню женщин. А держит только трех жен. Хозяйственный он, Шапкай, зря еду скармливать не станет.
Сандра оживился, стал подсчитывать, сколько у Шапкая лошадей и овечьих отар, сколько пастников и путиков, сколько чалчи на него работает, и, наконец, добрался до самого паштыка — стал подсчитывать число его шабуров и халатов его жен.
«Похоже, на сей раз нам с Сандрой не столковаться, — вконец расстроился Федор. — Старик, видно, судьбу Кинэ уже порешил».
К разговору этому они больше не возвращались, но то, что было сказано Сандрой, осталось как бы посередке юрты: не обойти, с дороги не убрать, и в глаза не видно, а забыть невозможно. На душе у Федора стало темно, как в татарской юрте.
Изменчивая вещица человеческая доля! Еще вчера над головою Федора и Кинэ безмятежно сияло солнце, а нынче небо заволокли свинцовые тучи и в воздухе носятся первые предвестники непогоды. Счастье, помелькав и помаячив, насулив вначале золотые горы, отступило, растаяло, как дым, уступив место черной тоске и разочарованию.
«А было ли оно у меня, счастье-то? — кольнула Федора жестокая мысль. — На всех его, говорят, не хватает. Одному оно достается, другому нет. Но Кинэ-то на всем белом свете одна-единственная, никем и ничем ее не заменить мне до самой смерти. Пошто, господи, караешь меня? Пошто отымаешь самое заветное-дорогое? Почему должон я отдавать ее какому-то старику вперекор ее воле?»
Аильчане слушали лихорадочный, злой перестук топора: казак на своей бане воюет, все что-то достраивает. Но не догадывались, что Федор всегда так — радость ли, горе ли — все топором вытесывает. Тюкая топором, смахивая пот со лба, пытался он сообразить, понять, что же это происходит на белом свете. А события тем временем разворачивались своим чередом.
Вскоре и сам жених — паштык Шапкай в аил Сандры араковать приехал. Толстый старик с трудом сполз с лошади на землю. Чалчи Шапкая подхватили паштыка под руки, угодливо отряхнули пыль с его шабура и стали развязывать торока, снимать переметные сумы — арчемаки, отягощенные гостинцами. Отнесли в юрту Сандры арчемаки и кожаный мешок — аркыт, в котором булькала пьяная арака. По всему видно, Шапкай приехал к Сандре на смотрины…
Федор гостю не показывался, наблюдал за ним издали.
«Господи! И этот трухлявый пень метит в мужья Кинэ? Да не бывать этому вовеки!»
Федор вспомнил о ружье, смазанном и бережно завернутом в тряпицу, которое без надобности лежало в укромном уголке юрты. «Может, пугнуть женишка, чтоб перья из него посыпались? Отбить у него охоту к сватовству? Нет! Только не это. Негоже чужую жизнь, чужие обычаи рушить одним махом. Надо как-то иначе. Но как?»
Мысли Федора лихорадочно работали. Уговорить Сандру не выдавать Кинэ за Шапкая он не смог, а показать власть государева человека не хотел — негоже восстанавливать против себя толь старого Сандры.
Слишком уж он привык к этим людям. Теперь они были не чужие для него. И так татарам от казаков одни утесненья да обиды. Неужто он, Федор, столь неблагодарен, что отплатит злом за добро?