И тут опомнился Фока. Вскочил на ноги, прогремел:
— Слушайте меня, братья! Ни одно слово, сказанное братом Туном во гневе, не должно выйти из этих стен! Нет более худшего греха, чем донос!
— Я ничего не скажу! — поспешно заявил Безносый. — Но почему вы терпите этого сластолюбца?
Фока повернулся к десятнику:
— Брат Юргут, завтра я отведу тебя в обитель немощных, к тем, кто нуждается в постоянном уходе.
— Что я должен у них делать?
— Подавать пищу, убирать за ними, выполнять просьбы. Будь терпеливым!
— Хорошо, я согласен терпеть, — уныло сказал Юргут, решив, что настал его День Испытаний. — А какую работу выполняет Дзивулл?
— Значительно более важную, — сурово ответил Фока.
Глава 10
ВТОРОЕ ВИДЕНИЕ ЮРГУТА
1
В помещении, куда привели Безносого, стояла удушливая вонь. На топчанах вдоль стен лежали больные. Возле них хлопотали две пожилые женщины и римлянин–лекарь. При виде немощных у Безносого опустились руки.
Здесь были два алана, медленно умиравшие от какой–то внутренней болезни, от которой тела их ссохлись, почернели. Они беспрерывно кашляли, сплевывая кровь, на их изнуренных лицах жили единственно глаза, запавшие, лихорадочно блестящие, злобные. Один из больных, еще более тощий, чем аланы, то и дело испражнялся кровавой слизью. Под ним надо было как можно чаще менять вонючие шкуры. В углу лежал покалеченный вепрем гот. У другого гота леопард откусил обе ступни. Соседом ему был безногий пастух–сармат, у которого вместо рук было два обрубка. Все они то и дело чего–то просили, ругались, насмешничали друг над другом, над женщинами, лекарем. Особенно издевались над новым помощником врача. Казалось, ущербность их тел перешла и в ущербность душ. Они вели себя, как злые и мстительные дети.
— Эй, гунн! — грубо кричал Юргуту безногий германец, к тому же лишившийся глаза. — Где ты потерял ноздри?
— Как, ты не знаешь? — притворно удивлялся его безрукий сосед. — Их ему откусила женщина, так сильно воспылала страстью!
Раздавался слабый смех больных. Безносый в бешенстве шарил рукой по поясу, но пальцы натыкались лишь на пустые ножны.
Римлянин–лекарь успокаивал багрового от ярости десятника:
— Будь терпелив, брат Юргут! Только кротостью мы успокоим ожесточившиеся сердца этих людей.
Но не сострадание останавливало десятника от немедленной расправы над шутником, а мысль о том, что в обители Юлия хранятся сокровища.
Спал он тут же, возле больных, на войлочной подстилке. И во сне владел грудами золота.
Сколько дней Безносый пробыл в помещении для больных, он не знал — потерял счет времени. Лишь свет факелов и светильников разгонял вечный мрак подземелья. Его душа все чаще тосковала по вольным просторам, душистым ветрам, запахам трав, ржанию лошадей и многому другому, к чему привычен степняк. Выходить Юргуту разрешалось лишь до поворота, где стояла стража. Пищу больным приносил германец, молчаливый как пень.
Юргут пытался подружиться с лекарем, но римлянин был постоянно озабочен и занят приготовлением лечебных настоев из трав, на поиски которых он часто поднимался на поверхность. Обе женщины, помогавшие лекарю, оказались глухонемыми, с ними надо было объясняться знаками, чего десятник делать не умел. Приходилось терпеть и ждать. Изредка в помещении появлялись Эрах или Фока. Они о чем–то беседовали с лекарем на прищелкивающем языке, обходили больных, ласково утешая их, потом спрашивали у Юргута:
— Как дела, брат милосердия? Отчего ты такой невеселый?
Десятник мрачно отвечал:
— Я был бы веселым, если бы хотел покривить душой, но, как видите, не делаю этого. Мои руки привычны к другим занятиям!
Фока однажды заметил:
— Тобой здесь довольны, брат Юргут. Ты и вправду меняешься к лучшему. Скоро мы отведем тебя к Старшему Брату. Чем бы ты хотел заняться, когда тебе разрешат покинуть больных?
— Я хотел бы стать стражем! — ответил десятник.
В следующий раз он спросил у Эраха, куда делся Дзивулл.
— Ушел с караваном в город Маргус, — ответил сородич.