Проснулся он оттого, что какой–то небольшой зверек пробежал по его телу. Возле него послышалась возня, затем яростные взвизги. Упал кувшин, зажурчала, выливаясь из горлышка, вода. Он вскочил на ноги. От свалившейся на пол лепешки врассыпную метнулись крысы. Ва, сколько их здесь! Да уж не в Крысиную ли келью его посадили? Но если не загрызли, пока он спал, значит, ничего в ней страшного нет. Почему же боятся? Скорей всего Юлий дает ему понять, что с ним будет за самое малое непослушание. Безносый ухмыльнулся, доел остатки лепешки, поднял кувшин, в котором воды оставалось на донышке. Куда спрятались крысы? Рукой нашарил нору. Она шла под стену. Безносый засунул в отверстие руку по самое плечо. В норе взвизгнула крыса и цапнула его за палец. Он не обратил внимания на укус, попытался расширить отверстие, но вскоре бросил это бесполезное занятие. Сел на сено и задумался.
Когда послышались приближающиеся к келье шаги, он постарался придать лицу самое смиренное выражение, какое только мог. Пришла пора действовать.
Вошли Эрах и страж–гот. Осветили его факелом. Эрах был мрачен. У гота, когда он ставил возле Безносого кувшин и свежую лепешку, из–под плаща оттопырился меч. Десятник пожаловался на крыс. Молчаливый страж осмотрел нору, вышел, скоро вернулся и заколотил отверстие норы здоровенным камнем. Значит, Юргута посадили не в Крысиную келью. Страж вышел, оставив факел. Эрах угрюмо сказал:
— Старший Брат очень сердит на нас, что мы привели тебя в подземелье. Он заявил, что ты строптив и своих дурных наклонностей не изживешь.
— А изжил ли Юлий свои дурные наклонности? — вкрадчиво спросил Безносый. — Или он считает, что святость — удел лишь простых общинников, доверчивых и послушных?
Эрах зло покосился на него, но промолчал. Юргут продолжил, подбавив страсти в голосе:
— Говорят, все дети, что родились в последние два года, — это дети римлянина и германцев. Правда, римлянин объявил ревность страшным грехом. Но почему–то когда один из простых братьев пожелал одну из жен Юлия, то его посадили в Крысиную келью. И никто из вас не возмутился!
Ревность — самое больное место мужчины. Так как Эрах опять промолчал, Безносый смело заявил:
— Я думаю, покорность — грех не меньший, чем лживость! Заставляя вас соблюдать заповеди Небесного Пастыря, Старший Брат сам пренебрегает ими! Ты считаешь это справедливым?
Лицо Эраха исказилось от ярости, кровь гунна дала о себе знать, он хрипло выдавил:
— Небо покарает ослушника, брат Юргут!
— Что–то оно не слишком торопится. Юлий, заботясь о своей безопасности, уничтожает смелых и непокорных! Скоро в общине останутся в живых лишь те, кто уподоблен шакалу.
Эрах вскочил, что–то пробормотал и поспешно вышел. Безносый ухмыльнулся и крикнул вслед:
— Вы не можете считаться мужчинами, раз предаете своих братьев!
На следующий раз в келью явился Фока. Юргут сидел на охапке сена, неподвижный, как благочестивый отшельник, но лицо его выражало величайшее потрясение.
— Что случилось, брат Юргут? — спросил Фока.
Безносый долго молчал, как бы задыхаясь, хватая воздух широко раскрытым ртом, наконец с трудом произнес:
— Брат Фока, не удивляйся тому, что я тебе сейчас поведаю… Ибо это настолько удивительно, что я до сих пор пребываю в сильнейшем волнении, не решаясь рассказать о чуде, но и не осмеливаюсь умолчать о нем…
— Умолчание есть грех не меньший, чем ложь! — твердо сказал Фока. — Говори, не бойся, брат Юргут, тебя поймут.
— Но если о чуде узнает прелюбодей Юлий, он непременно посадит меня в Крысиную келью!
— Юлий не узнает. Говори.
— Незадолго до твоего прихода, брат Фока, мне было видение: сначала послышался голос, затем передо мной появился тот, чье имя священно для вас, и показал мне удивительное…
— Странно, что Милосердный Пастырь явился именно тебе. Разве нет более праведных?
— О, если бы я знал, почему меня Небо выбрало орудием своих промыслов! Но истинная вера есть прежде всего доверие! Разве не так, брат Фока?
Тот вынужден был согласиться с этим доводом и заявил, что слушает со вниманием.
— Все это время я молился! — с волнением в голосе начал Безносый. — О, как я молился! Бессчетное число раз падал я ниц и бился головой о каменный пол, повторяя заповеди величайшего из святых. И он внял моим молитвам!
Глаза Фоки от изумления полезли на лоб, римлянин перестал дышать и окаменел в ожидании.