— Почему бы ему не появиться в душе младенца? — с горечью спросил Диор.
— Через много лет, сын Юргута, ты задашь этот вопрос Тайному Совету, и мудрецы ответят на него сами. Пока же я сказал достаточно.
— Да, ты сказал достаточно. Знает ли о твоей тайне Абе—Ак?
— Подозрительность губительна, Диор! — упрекнул его жрец. — Повторю: вожди не ведают, что являются исполнителями чужой воли.
— А если они творят только зло?
— Твоего опыта достаточно, чтобы ответить на этот вопрос самому.
— Как мне следует вести себя, чтобы скорее достичь совершенства?
— Можешь делать все, что заблагорассудится. Даже убивать своих врагов. Твое будущее нам известно.
— Оно печально?
— Его нельзя раскрывать.
— Но этим занимаются прорицатели.
— Это хитрецы, а не истинные прорицатели. Будущее должно быть неведомо человеку, равно как и народам, иначе потеряется интерес к свершениям. Скажу лишь вот что: гунны скоро обретут нового вождя — могучего хитроумного Аттилу. Ты будешь рядом с ним. Когда понадобишься, тебя найдут.
— У гуннов есть мудрецы?
— Нет. Это молодой народ. Ты станешь первым. Многое будет зависеть от тебя. Однажды к тебе придет человек и скажет два слова: тайна мудрецов. Доверься ему. Нам пора прощаться.
У Диора невольно вырвалось:
— Мне хорошо с тобой! О многом я еще хочу расспросить тебя! Позволь мне остаться! Я хочу быть твоим учеником!
— Дни мои сочтены, сын Юргута. Как и дни племени фарнаков. К нашей кончине приложишь руку и ты. Живи, как жил раньше. Вот уже и Тартай явился. Прощай!
Перед тем как войти в заросли трав, Диор бросил последний взгляд на поляну. Солнце уже опускалось за лес в беззвучии тишины, вечерний колдовской свет озарял поляну, и синие тени лежали на неподвижном сарматском идоле с огненными глазами, на птицах–гарпиях, казавшихся сейчас призраками. Слова жреца о тайне мудрецов явственно звучали в его ушах. Грудь его наполнилась радостью. Он всегда верил, что принадлежит к вершителям судеб народов. И вот подтвердилось! Будущее отныне создает он! И нет для этого ему никаких препятствий, наоборот. Скоро он предстанет перед Чегелаем, укрепит его доверие к нему как к сыну рассказом о сокровищах дакийских царей, о золотом кресле — вожделенной мечте Чегелая. Прекрасно! Думая так, Диор и не подозревал, какие испытания ждут его.
Когда травы сомкнулись над головами Диора и Кривозубого, сармат, опасливо оглянувшись, воскликнул:
— Хай! Эти вороны! Никогда их не видел раньше! Как налетели! Хотел кинуться на помощь, но даже руки поднять не мог! Верховный жрец заколдовал меня. Это он вылечил твои раны?
— Да, он.
— Жрец очень сильный маг. Однажды к нему принесли воина с разрубленной головой. Тот был как мертвый. Еле дышал. И что же? Воин через неделю отправился в новый поход! В том походе ему совсем снесли голову. Мы приставили ее к телу, опять потащили к жрецу. Он сказал, что принесли слишком поздно, голова уже не прирастет. О чем была у вас беседа?
Диор хотел ответить правдиво, но вдруг как бы со стороны с удивлением и необъяснимой тревогой услышал собственный равнодушный голос:
— У жреца до нас побывал Алатей. Уговаривал запретить Абе—Аку усыновить меня. Жрец отказался, заявив, что богиня Табити против того, чтобы вождем фарнаков стал Алатей. Великие беды тогда ожидают сарматов!
— Ва–ба–бай! — в величайшем возбуждении воскликнул Кривозубый. — Он так и сказал?
— Если мне не веришь, спроси у него.
Кривозубый, забыв о Диоре, стремглав понесся вперед.
3
Утром в гостевой шатер Диора явились шаман и сарматка с ворохом одежды. Шаман объявил, что Верховный жрец дал согласие на усыновление Диора вождем племени фарнаков и Абе—Ак дарит юноше одежду воина.
Диор был облачен в рубаху из конопли с глубоким разрезом ворота и с длинными рукавами, в облегающие штаны и низкие замшевые сапожки. Шаман поднес ему короткий воинский кафтан–безрукавку из войлока, с широким боевым поясом, так что кафтан оказывался как бы стянут. В холодную погоду предосторожность весьма нелишняя.