Только тогда гости зашевелились, похотливо облизываясь, делясь впечатлениями:
— Вуй! Что видели мои глаза!
— Ай, хорошо!
— Тьфу!
— Пусть дадут их нам на ночь!
Аттила прислушивался к восклицаниям тарханов, и какие–то соображения мелькали на его темном лице. Довольный произведенным впечатлением, Светоний спросил его об увиденном.
— Красивое женское тело приятно мужскому взору! — рассудил племянник Ругилы. — Но воина подобное зрелище расслабляет!
Диор перевел ответ и, повернувшись к Аттиле, сказал:
— Ты прав, величайший из вождей!
— Я не вождь! — нахмурился тот, но в его глазах не было недовольства.
— Ты станешь вождем! — объявил Диор. — Но знай, это будет не в лучшее для гуннов время. Вы столкнулись с миром людей, которые живут в роскоши, слаще едят и пьют! Нет на всем круге земли человека, который не стремился бы к наслаждениям. Римские обычаи вас развратят!
Тарханы начали прислушиваться к словам Диора. Заметив это, Аттила прервал его:
— Пока помолчи. Вечером я пришлю за тобой. Тогда поговорим!
В зале раздались крики, гуннская ругань. Оказалось, один из гостей украдкой сунул себе за пазуху красивое серебряное блюдо. Бдительный слуга заметил это и попытался отнять. Гунн не отдал и ударил слугу. Подозванный Светонием распорядитель пира пожаловался, что многие гунны припрятали дорогие вещи, стащив их со стола. Взбешенный Аттила велел телохранителям проверить карманы и походные сумки своих тарханов. Но вмешался Аэций, заявив, что взятое гостями пусть останется у них. Светонию же потерю возместит казна. Скоро порядок за столом восстановился. Тарханы продолжали как ни в чем не бывало жадно насыщаться, громко отрыгивая и вытирая замаслившиеся руки о шелковые скатерти.
После пира Светоний спросил Диора, о чем тот говорил с Аттилой. Диор ничего не утаил. Удивленный претор спросил:
— Почему ты назвал его вождем? Ведь Ругила еще жив! А Бледа старший племянник!
— Ругила болен. Бледа же легкомыслен, любит пиры и охоту.
— Это ты узнал от них самих?
— Да. Пришлось подарить десять денариев.
Претору, видимо, стало неловко, слова юноши прозвучали укором ему. Он сказал:
— Отправляйся к гунну и помни: если ты патриот Рима и поможешь нам, мои слова о вилле не останутся пустой фразой!
3
Аттила предпочел жить в шатре, поставленном в саду. Одноглазый постельничий по имени Овчи провел Диора через три цепи охраны и между двух костров, возле которых шаманы окурили юношу дымом священного дуба, дабы отогнать невидимых злых духов.
В шатре горели светильники, подвешенные к опорному столбу. Из–за шелковой занавеси выглянуло молодое женское лицо и тотчас скрылось. Там послышалось перешептыванье и хихиканье.
Угол просторного шатра был заставлен подарками римлян, в числе их был мраморный столик и две пуховые перины, драгоценная ваза, наполненная золотыми монетами, амфоры с вином. Римляне приучали будущего вождя к роскоши.
Аттила, обнаженный по пояс, лежал на ковре. Мускулистое смуглое тело его блестело от пота. Диор опять подивился тому, до чего же гунны некрасивый народ. Хоть в шатре Аттила держался не столь величественно, но от него исходила необъяснимая давящая сила превосходства. Сверкающий взор гунна свидетельствовал о неукротимой жажде власти. Постельничий Овчи удалился. Аттила вперил в Диора пронизывающий взгляд.
— Как ты, сын Чегелая, оказался у римлян?
Вновь пришлось рассказывать о своих похождениях.
Когда Диор сообщил, что в Маргус его привез десятник Юргут, прозванный Безносым, Аттила спросил, не тот ли это Безносый, что был гонцом у Баламбера. Диор подтвердил. Память у Аттилы была превосходной. С ним следовало держаться настороже.
Узнав о гибели сотни Узура, Аттила недоверчиво попросил повторить. Услышав еще раз рассказ о гибели сотни, он разъярился, глаза метали молнии. Аттила косолапо выбежал из шатра, проревел в темноту:
— Хай, Овчи!
— Слушаю, джавшингир! — отозвался от костров голос постельничего.
— С двумя гонцами ко мне!
Вскоре послышался топот копыт нескольких коней. Тяжело дыша, усердный Овчи крикнул: