Это некое испытание на созвучие миру Махатм. Если сердце моё созвучит в унисон – значит, оно тут же примет все их чувства как свои собственные. А если нет, если я притворялся, или был неискренен, или в сердце затаил нехорошее, то чувства эти, конечно же, не пролились бы в меня как водопад. Это мне стало ясно тут же.
Улыбнувшись, я приложил руку к груди, немного поклонился как бы вбок и так в поклоне и застыл. Вдруг в моём сознании прозвучала мысль, яркая, как вспышка солнца в тёмной комнате, где внезапно отворили ставни ярким солнечным днём: «К вечеру будь один и в покое. Он придёт».
Всё естество моё задрожало от радости, и я тут же проникся глубочайшей благодарностью к этому вестнику. То, что это он и был, не вызывало у меня и тени сомнения. Впечатления от его посещения были столь ярки, что вся моя жизнь казалась мне более блеклой, чем эти минуты общения. Что-то настоящее было в нём – более настоящее, чем жизнь человека, и это придавало нечеловеческую уверенность во всём происходящем.
До вечера я не ходил, а летал от счастья.
Около семи часов вечера, сделав все земные дела, я сидел в глубоком сосредоточении и ждал. Не может быть, чтобы ничего не произошло. Уверенность в наступающем событии была столь велика, как если бы это было не нечто из ряда вон выходящее, а происходило со мною уже не раз, и я уже даже успел привыкнуть к этому. Но не привычка, а уверенность в правдивости наполняла меня. Это как преданность к Жизни, к которой посчастливилось прикоснуться.
И вот наступил момент, о котором и было сказано, – Он пришёл.
История Наврунга. Продолжение
Солнце только начало золотить стены Белого Города утренними лучами, а Наврунг в сопровождении Гьянга уже шёл к восточной части города.
Они проходили огромную площадь с помостом в северной части. Площадь была выложена огромными, идеально подогнанными плитами чёрного базальта. Щели между плитами практически не были различимы, а поверхность – почти идеально ровная. Атмосфера города была совершенно особенной, и солнечные лучи, пересекая её, рождали звуки. Звуки восходящего солнца, ласково касающиеся слуха… Тот, кто был там, не забудет этого никогда.
Вскоре они подошли к небольшому зданию, построенному, видимо, уже во времена атлантов и атлантами: оно значительно отличалось по размерам от древних городских строений. Рост строителей города был около восьмидесяти локтей, в то время как рост атлантов был в десять раз меньше, оттого Наврунг чувствовал себя в этом городе лилипутом. Но это здание было как раз ему под стать. В центре небольшого зала стоял каменный стол, на него атлант и лёг. Ворота закрылись, и стало заметно темнее. И лишь четыре узких стрельчатых окна под самой крышей позволяли свету проникать в зал, едва рассеивая темноту.
Как только Наврунг лёг, тут же сильнейшее головокружение пригвоздило его к месту. Наступило состояние стремительного полёта, такого, что он перестал понимать, где верх, а где низ. Спустя несколько мгновений такого «полёта» яркий, ярчайший свет буквально ослепил его. Но не сам свет, а то ощущение, что сопровождало эту вспышку, как хвост – комету, обратило на себя его внимание. Оказывается, у яркого света может быть духовный аромат, да ещё какой!
Грубость слов не даёт возможности передать это ощущение совершенно особенной чистоты, не похожей на ту, что Наврунг знал. Этот свет проник в него, вытесняя человеческую природу и как бы наполняя собой не просто тело, но само сознание. Достигнув особого нагнетения, свет начал свою вращательную работу, сначала в темени, затем в горле и в солнечном сплетении. Казалось, что тело разъединено на части, но проверить, так это или нет, не было сил. Эти вихри, порождая пахтанье сознания, стали отделять рассудок от разума, а душу – от эмоций, и при этом сам Наврунг смотрел на них со стороны, испытывая лишь чувство восхищения работой Света и ощущая ритм движения вихрей.
Разделившись и зафиксировавшись, принципы его сознания, как кирпичи дома, вернулись назад. Но в несколько изменённом виде. Чувство света всё ещё наполняло тело, и восхищало, и умиротворяло, но сознание уже давало возможность мыслить, а головокружение почти унялось.
Гьянг прикоснулся к темени атланта:
- Ты можешь сесть.
Наврунг сел и стал осматриваться. Нельзя сказать, что это потрясло его сильнее, чем то, что происходило последние десять дней. Но что-то в нём изменилось. Что? Гьянг, как бы понимая его вопросы, заговорил: