Смертоносный яд мыслей варился в его голове. «Меня, гения зла, дракона хитрости, посмел обмануть этот Харько», — шипел в душе негодяй. Окинув взглядом оставшихся в подземелье хранителей, их враг разразился страшным смехом, так хохочут люди, готовые совершить страшное зло. Безумно сверкнув глазами, он отдал приказ:
— Сжечь эту солому!
Приказ был тут же исполнен воинами Черного Хранителя, которые собрали сухие ветки и подожгли старый дуб. Как ни прислушивался Черный, мечтая услышать мольбы о помощи, но язык пламени молчал. Ни единого звука — ни стона, ни плача — не издали хранители, лишив поджигателя удовольствия упиться местью. Достойно приняв неизбежную смерть, хранители послали мощный импульс во Вселенную, дав будущим потомкам невидимую силу любви к своему городу. Любовь, эта созидательная сила, воздвигла славу и гордость предков, отражённых в красоте и богатстве современного Харькова.
Черный Хранитель спиной чувствовал, что его слуги, исполнившие чудовищный приказ, прониклись уважением к погибшим и презрением к своему господину. Не моргнув и глазом, душегуб точным ударом ножа лишил своих подчиненных жизни. Последний раз он прислушался к подземелью, и, не услышав в ответ криков ужаса и мольбы о спасении, двинулся прочь, глотая горький вкус унижения.
Затаившись за кулисой подлости, Черный Хранитель, мысленно ждал команды режиссера: «Ваш выход!».
Старая волчица, обезумев от того, что весь ее выводок был съеден, бежала и в приступе бешенства была готова загрызть всякого, кто встретится на ее пути. Обессилев от долгого бега, самка легла отдохнуть, затаившись в густых зарослях дикой малины. Её язык еще «помнил» вкус шерсти волчат, в ее сосках осталось недопитое молоко. Волчица не закрывала глаз. Стоило ей это сделать, как перед глазами вставали резвившиеся детеныши: трое волчат и одна девочка. В ушах обезумевшей от горя матери звучал щенячий визг и первые попытки завыть лунную
песню. Нос был полон запахов, помнящих каждого волчонка, а самое главное — запахом врага, уничтожившего беззащитных детей, пока их мать охотилась на зайца. Волчица насторожилась, чуть слышно зарычала, встала, принюхалась, и ноги от этого у нее подкосились. Бешеная злоба выступила пеной на ее зубах. Резкий запах врага донес ветер. Крадучись против ветра, чтобы не выдать себя, волчица шла на запах. С каждым шагом запах становился четче, это говорило о том, что враг рядом, и он ее не чует. Волчица остановилась и, принюхавшись, присела. Она распознала запах. Это был запах медведя. Приподнявшись и преодолев несколько шагов, она опять остановилась, присела, принюхиваясь и скуля. Инстинкт подсказывал ей не идти на запах, ярость же толкала вперед. Если бы она распознала только один запах, то не раздумывая бросилась бы на зверя. Но она уловила еще один запах. Запах человека. Дикий рев медведя заставил её принять окончательное решение. Дикая ярость адреналином брызнула в кровь, стирая память о древнем инстинкте самосохранения. Волчица бросилась на медведя.
Медведь рылся в золе огромного дуба, подожженного по приказу Черного Хранителя. Вдруг косолапый встал на задние лапы, принюхался. Секунда, бурый продолжает стоять до тех пор, пока ветер не доносит до его носа клочок шерсти разъяренной волчицы, после чего медведь зарычал от боли, причиненной волчицей, откусившей ему то, что мешает танцевать плохому танцору. Неведомое чувство охватило самку. Впервые
в жизни ее не интересовало мясо как пища, ей просто хотелось причинять боль. Рвать кожу и смотреть, как жертва страдает.
Пока медведь ревел от одной травмы, волчица, словно пантера, прыгнула на спину кастрату и откусила ему левое ухо. Спрыгнув, она отбежала на безопасное расстояние и, проглотив ухо, яростно зарычала, вновь бросившись на разъяренного от боли медведя, метя вцепиться детоубийце прямо в горло. Оглушительный удар лапой отбросил волчицу в сторону. Больно ударившись ребрами, она попыталась встать, но подоспевший медведь прижал ее к земле своей могучей лапой. Глотая пыль и бессильно царапая землю, волчица рычала и пыталась вырваться из его лап. Ее движения становились все медленней, а яростное рычание становилось все тише и жалобней. Видя, что волчица затихла и перестала двигаться, медведь сначала ослабил хватку, принюхался и, убедившись, что грозный соперник мертв, убрал лапу. После чего встал на задние лапы, чтобы отогнать надоедливых мух, слетающихся на свежую рану от оторванного уха. Отогнав мух, медведь облегчил боль и лишился чувств. Вскочив на лапы, волчица отбежала на несколько метров, чтобы набрать разгон для прыжка. Разбежавшись, вцепилась в медвежье горло, из которого ручьем хлынула кровь. Пытаясь отцепить волчицу, медведь царапал ее шкуру, но сил становилось все меньше, а крови из горла вытекало все больше. Медведь, яростно рыча, бил лапами по волчице, пытаясь освободиться от острых тисков зубов хищницы. Это была предсмертная агония, после которой он замертво свалился.