Волчица хрипло взвыла, ненасытная в своей ярости, и еще
раз взглянув в мертвые глаза медведя, зарычала и побежала прочь. Но, пробежав несколько метров, остановилась. Еле уловимый звук донесся до ее ушей. Волчица снова вернулась на поле боя. Звук слышался отчетливей, отчего шерсть у волчицы встала дыбом. Она слышала плач ребенка, который доносился из-под земли. Плач становился сильнее и пронзительней, будто ребенок звал на помощь. Волчица начала лапами разгребать пепел старого дуба, под которым рыдал ребенок. Волчица осторожно рыла, чтобы случайно не поранить дитя. Их взгляды встретились — ребенок, испачканный сажей, улыбнулся и сразу же дико закричал. Волчица перекусила пуповину, аккуратно схватила дитя зубами за ногу и потащила ревущего наверх. Вытащив, она облизала бедного ребенка, от чего он на миг успокоился. Это счастье длилось недолго. Хищница отказалась подчиняться природе, отбросила все инстинкты, ласково заскулила и, присев, дала ребенку волчьего молока. После чего свалилась замертво, сраженная стрелой старого охотника. Последнее, что она увидела, — жалобный взгляд ребенка.
— Ох, ты! — подбежал к ребенку охотник, оборачиваясь на убитую волчицу и разодранного медведя, — откуда ж ты такой взялся?
Посмотрев пристальнее на ребенка, охотник вздрогнул. Слеза скатилась по трехдневной щетине, губы задрожали, колени подкосились. Укутав ребенка в теплый кафтан, мужик прижимал его к груди и плакал, а ребенок улыбался, сытый и спокойный.
— София, доченька моя... — глотая соленые слезы, шептал мужик, глядя на уснувшего внука.
Положив ребенка в тенек, мужик рвал на себе волосы, кричал, до крови разодрав пальцы, разгребая пепел. По мере осознания масштаба трагедии, его крик становился еще пронзительней. Все, кто был ему дорог: лучшие друзья, родственники, дочь София, всё братство тайного общества Хранителей Харькова были уничтожены. Сожжено заживо. Но в этом огне смерти родилась жизнь. Ребенок, чудом выживший в этом огне, хранил в своих генах зов, который пронес сквозь века, — стремление сделать город лучше. Это был зов предков, славных харьковчан, давших клятву оберегать свой город.
Гоп-стоп
— Иди сюда!
— «Кис, кис-кис»!
— Сюда!
— Я стесняюсь спросить, это вы мне? — Не постеснялся спросить скромный парень, с типичным для изгоя района внешним видом: огромные круглые очки, рубашка с застегнутым воротником. Добавьте сюда, короткие, но идеально выглаженные брюки, из которых выглядывают белые носки, и, конечно же, раздражающая привычка часто поправлять очки. Заросшая прическа, примерное поведение, неумение драться. Звали
его ни Олегом, ни Димоном и, конечно же, ни Толяном. Мало того, что его фамилия была Клац, беднягу назвали Филимоном. В районе отличник отзывался на кличку Кацык.
— Капэ, ты тупой… на! Сюда я сказал!
Под два метра ростом, с чуть видными подростковыми усиками и очень хорошо видным средним пальцем, нарисованным на футболке. Это краткое описание районного авторитета, который под выражением «капэ», имел в виду… А кто его знает, что имел он в виду. Филимон это перевел так: «Будьте добры, подойдите поближе, я вам хочу кое-что сказать». Перевод был неправильным. Кацык, закинув голову вверх, чтобы остановить кровь из носа, винил себя за то, что не струсил: «Лучше бы я побежал, нет, это позор». Филимон получил резкий удар под дых. «Лучше бы я опозорился», — держась за живот, думал Филимон, тупо глядя, на кровь, капающую из носа на белые кроссовки».