— Кларака! — раздраженно крикнул Фил, нервно топнув ногой.
— Вот это прикол... — сказал Остап, погрузившись в воспоминания.
Не понимая в чем тут прикол, Фил продолжил увлекательное повествование, один лишь раз отвлекшись на дурацкий вопрос Остапа, желавшего так, ради интереса, узнать номер дома. В очередной раз не поняв, почему Остап ударил себя по щеке, и присвистнув сказал: «Вот это прикол...», Фил, в надежде, что его не будут больше отвлекать на дурацкие вопросы, продолжил повествование о том, как он нашел свой первый клад.
— Это был мой первый клад, — сказал Филимон, погружаясь в сладкие воспоминания незабываемого приключения, которое по счастливой случайности не закончилось трагедией.
Итак, узнав, где зарыт клад, Филимон взял необходимые инструменты и отправился на рейсовом автобусе в село Проездное. Село представляло собой одну длинную улицу с вышеупомянутым названием. Никто не знал, кто такой Францишик Кларак, но односельчане гордились своей улицей. К тому же в районе никто не называл село Проездным, все называли его по-уличному Карловка. Сидя в посадке в ожидании темноты, Фил, чуть было не сошел с ума от скуки, так как дело было летом, а прибыл Филимон в Карловку в четыре часа утра. Наконец наступила долгожданная ночь. Выйдя из посадки, кладоискатель, «радуясь жизни», очищал одежду от репейника. Так же, для полного счастья, Фил умудрился забрести в заросли крапивы. Естественно, мальчик был в шортах и в футболке, догадайтесь с какими рукавами. Наконец, выбравшись из зарослей, Филимон отправился на поиски двухэтажного дома, в огороде которого был зарыт… Правильно, клад.
Как уже было сказано, село раскинулось одной улицей километра в три или четыре. Двухэтажный дом находился на окраине села. Протопав километра три или четыре, шарахаясь от собак, и один раз вступив во что-то липкое, Фил таки добрел до двухэтажного дома. Посветив фонариком на кроссовок в надежде на то, что он вступил в грязь, и тяжело вздохнув, как проктолог с тридцатилетним стажем, принялся счищать коровий навоз сорванной веткой акаций. Фил, если бы было можно, обязательно
закричал бы, но собачий лай, мог сорвать всю операцию. Поэтому Фил стерпел, когда, очистив кроссовок и сделав шаг, вновь вступил во что-то конкретно липкое с неприятным запахом, характерным для помойной ямы. Выбравшись, кладоискатель решил не вытираться, мало ли во что он еще вступит.
Шел первый час ночи. До рассвета оставалось всего ничего. Действовать надо было решительно.
Подойдя к трехметровому забору, осторожно шагая, чтобы ни во что не вступить, Фил достал из рюкзака веревку с крючком, который должен был зацепиться за что-то и дать вору возможность вскарабкаться на забор. Это Фил увидел в кино про ограбления с проникновением и взломом. Забрасывалась веревка так же, как в кино. Сначала не докинул, отчего Фил с досадой топнул ногой, в результате чего на тело брызнула грязь. Во второй раз веревка долетела, но не зафиксировалась, и когда Фил начал карабкаться, крючок сорвался и упал горе-альпинисту на голову. Кричать было нельзя — собаки. Ногою топать было опасно — грязь. Зато про себя сказать, как он «любит» село Проездное, — можно.
И только на третий раз все получилось. Крючок зафиксировался крепко, можно лезть, в этом Филимон убедился, сильно дернув веревку три раза. Только Фил схватился за веревку, как тут же застыл, как сапер наступивший на мину, но, в отличие от сапера, Фил не знал, что ему делать. Он оцепенел от страха. Из темноты на него, грозно сопя, смотрела собака, затем подошла и стала обнюхивать, а обнюхивать у Филимона было что.
— Это была здоровенная овчарка? — с интонацией человека, заранее знающего ответ на вопрос, сказал Остап.
— Та да, такое себе теля, — ясно видя перед собой злую собаку, живущую во дворе, сказал Фил. — А ты откуда это знаешь?
— И что, ты испугался? — перевел стрелки Остап, угадав горькую правду.
— Не то чтобы сильно... — смутился Филимон, сказав сладкую ложь, решив не признаваться Остапу, что он с детства ненавидит собак за то, что панически их боится.