— Кто ты и зачем ты здесь? — досчитав до пятидесяти, спросил дед Панас.
— Невольник из Украины, отданный в янычары чтобы убивать.
— Коротко и ясно, — усмехнулся дед, — а ты когда-нибудь убивал?
— Нет.
— Молодец, а жить хочешь? — спросил дед, заранее зная, что ответ будет «да».
— Нет, — удивил деда Грицько.
— Наконец-то! — радостно воскликнул дед.
И, громко крича: «Девяносто восемь. Девяносто девять. Сто!», спрыгнул со спины Грицька, отметив, что он избранный.
— Вы?! — тупил Грицько.
— Канат «порвы»! — злился дед или шутил — непонятно.
Не зная, что такое канат, и не понимая, что за чушь несет дед, Гриць решил внимательно слушать ибна, ведь это лучше, чем отжиматься.
— Ты избранный. Ты мой… мой... мой…
Гриць кивал головой, изображая полное понимание при полном отсутствии последнего.
— Ты заговоренный! Характерник! Грецкий орех тебе в дупло копытом! — выражал непонятный восторг ибн Панас.
Грицько даже не пытался уловить суть сказанного, он просто одобрительно кивал, как продажный журналист, берущий интервью у диктатора, рассказывающего, что диктатура — это хорошо для людей.
— Я свободен! Ура! Свобода! — радовался дед. Затем вдруг замолчал, оглянулся по сторонам и, убедившись, что его никто не видит и не слышит, вновь начал бесноваться в радости, громогласно вопя.
Грицьку надоело тупо кивать головой, и он решил вникнуть в суть происходящего. А смысл был в том, что ибн Панас где только не был, с кем только не воевал, чего только не знал.
— Но это все было в неволе, а раньше я был ого-го казак, — сказал дед, заставив Грицька приседать.
— А как вы попали в плен? — спросил Грицько, приседая десятый раз.
— Будто ты знаешь, кто такой казак? — сказал дед и залез Грицьку на плечи, заставив его бегать трусцой.
— Эх, былые времена: походы, сражения, приключения, — скача верхом на Грицьке, что на лошади, сказал ибн Панас. — Славные дни — удалые казаки.
— Да знаю я, кто такие казаки! — раздраженно крикнул Грицько, сбросив деда с плеч, немало удивившись деду, спокойно приземлившемуся на обе ноги.
Э, да тут что-то особенное.
— Бегай, — доставая лук, сказал дед, направляя стрелу на Грицька.
— Куда? Э!!! — воскликнул Грицько, ища подходящее крепкое слова, способное выразить возмущение, но не нашел ничего подходящего, кроме как снова крикнуть «Э!», когда вторая стрела пролетела уже не в сантиметре от уха, а над макушкой, задев немного черных волос.
— А целился я тебе прямо в глаз! — сказал дед Панас, но Грицьку от этого не стало легче.
— А стреляю я вот так, — засмеялся дед и, закрыв глаза, выстрелил в небо, с которого упала ворона со стрелой в глазу.
Совсем не легче.
— Ты заговоренный, — спокойно сказал дед и, зажмурив глаза, стрельнул прямо в раскрытый для крика рот.
Стрела снова пролетела мимо Грицька, но, если бы он не пригнулся, то стрела попала бы в цель, и никакой заговор его не спас бы. Не дав парубку выругаться, дед втюхал Грицьку, что они встретились неслучайно, и благодаря ему дед обретет свободу.
— Да я причем тут?! — не сводя глаз с лука, спросил Грицько.
— Притом, что я научу тебя всему, что умею. Я, например, могу усыпить взглядом или питаться воздухом. Ты заменишь меня, а султан даст мне обещанную свободу, как было уговорено.
— И что Вы все эти годы жили и ждали меня?
— Еще есть вопросы?
— Да!
— Потому что остальные не выдерживали испытаний и погибали.
— Я вообще-то хотел спросить, почему, если Вы можете усыплять взглядом и питаться воздухом…
— А еще я могу общаться с людьми на расстоянии…
— А сбежать из неволи Вы не можете... — иронично ухмыляясь, сказал Грицько.
«Ах, ты ж гаденыш, да что ты знаешь...» — читалось на лице ибн Панаса так отчетливо, что Гриць отошел от деда на три шага, дабы увильнуть, если что, от палки, которую ибн взял в руки, и, вращая ее как мельницу, медленно шел на Грицька. Юноша поняв, что обидел старшего, неловко откашлялся, чтобы громко сказать: «извините».