Глава 23
В ящичке из кедровой древесины, инкрустированной перламутром, сверкал Псалтырь в переплете из телячьей кожи и золотой фольги.
Центральное место на лицевой стороне книги занимало изящное резное изображение из слоновой кости Мадонны с Младенцем. Мириэл охнула, не смея взять подарок из протянутых рук мужа.
– Какая красота! – с трепетом в голосе сказала она. – Роб, да это, должно быть, стоит целое состояние!
– Я не жалею ни одного уплаченного пенса, если подарок тебе нравится. – Его лицо светилось удовольствием. – Ведь нравится, да?
– Конечно. Я просто потрясена!
Он рассмеялся и поцеловал ее в губы.
– Я вовсе не собирался так сильно волновать тебя. Ты же знаешь, я обожаю делать тебе подарки. И потом, мне хотелось, чтобы у тебя была память обо мне на время разлуки. – Он бережно извлек Псалтырь из ящичка и расстегнул богато украшенную застежку. – Видишь, на первой странице посвящение тебе. – Он показал на ее имя, начертанное на латыни, и принялся перелистывать вощеные страницы, показывая ей роскошные яркие рисунки.
Чувствуя себя виноватой, Мириэл лишь качала головой, не находя нужных слов.
– Я этого не заслуживаю, – наконец выдавила она.
– Не знаю более достойного человека. Разве что я сам. – Он хмыкнул и вновь поцеловал жену, на этот раз пылко, тиская ее за ягодицы.
Время близилось к полудню, в открытые ставни xix гостиничной комнаты несся шум бостонской набережной.
– Времени нет, – запротестовала Мириэл. – Скоро вода поднимется, а мне нужно быть на корабле до прилива.
– Времени достаточно, – глухо пробормотал Роберт, уже задирая на ней юбки. – Я не увижу тебя целый месяц.
– Да, ноя…
Он смял ее губы поцелуем и, подхватив на руки, перенес на низенькую кровать. Она услышала, как недовольно застонала под их тяжестью рама, словно протестуя. Он приподнял ее за ягодицы и подтянул к себе. Мириэл прикусила губу, чтобы не завопить. Нужно потерпеть совсем немного, твердила она себе. Роберт в постели был энергичен, как крыса в период половой охоты, и так же, как крыса, скор. Ее это и радовало, и удручало. Удручало, потому что, как он сказал, времени ему всегда хватало. Правда, верный своему слову, спустя несколько мгновений он уже, блаженно отдуваясь, рухнул на нее.
Наполовину погребенная под ним, она слушала грохот его сердца у своей груди и рев его дыхания в ухе. Его твердый, как камень, символ мужественности, казалось, пронзает ее насквозь. У Мириэл было такое ощущение, что ее осквернил дикий зверь. Роберт наконец обмяк и скатился с нее. Приподнявшись на локте, он заглянул ей в лицо и погладил по щеке.
– Я буду скучать по тебе, – с нежностью произнес он.
– Я тоже. – Мириэл натянуто улыбнулась, желая одного – чтобы он скорей ушел и оставил ее одну, но потом, устыдясь своих мыслей, тоже погладила его по лицу. Он ласкал ее пальцы и осыпал их поцелуями.
– Ты – мое сокровище. Если б я мог, обязательно поехал бы с тобой.
– Знаю. – И поскольку такое было невозможно, она постаралась придать голосу оттенок великодушия и убедительности.
Роберт вскоре ушел, напоследок еще раз выразив сожаление по поводу расставания. Сокрушался он искренне, но думал уже о делах. Он вызвался проводить ее до Бостона, потому что намеревался завербовать новых заказчиков на территории, оказавшейся без хозяина в связи с недавней кончиной Мориса де Лаполя. Нужно было хватать добычу, пока другие не подцепили ее на крючки.
Сама Мириэл направлялась в Труа, на большую ярмарку тканей, устраиваемую по случаю дня святого Иоанна. Это было не то торжище, которое следовало посещать каждый год, но она считала, что время от времени показываться там необходимо. И к тому же ей хотелось попутешествовать. В ней проснулся мятущийся дух, как у перелетной птицы, рвущейся по осени на юг.
Мириэл попрощалась с Робертом на внутреннем дворе гостиницы и вернулась в комнату на верхнем этаже, чтобы уложить вещи. Морщась, она взяла в руки Псалтырь – дорогой красивый подарок с посвящением, свидетельствующий о том, сколь сильно Роберт дорожит ею, и потому тяготивший ее, как оковы, ибо она знала, что не достойна такого внимания.
Ей с трудом удавалось делать вид, будто она не изменилась, когда один-единственный вечер навсегда перевернул все ее представления о самой себе. Она пыталась изгнать воспоминания о том вечере, старалась сосредоточиться на работе и быть хорошей женой Роберту. И внешне это удавалось. Только она одна ведала, какой хаос творится в ее душе. Господи, если б Николас знал, сколь сильное томление он пробудил в ней. А может, он и знает. Может, и сам томится. Она убеждала себя, что со временем острота желания притупится, работа и домашние заботы заглушат боль. Но вот вряд ли они приведут ее в чувство, ибо теперь по-настоящему чувствовать она могла только рядом с Николасом.