Мириэл, хоть она и плохо себя чувствовала, не терпелось отправиться домой. Поскольку Николас находился в порту, ее снедало искушение еще раз взглянуть на него напоследок. Она устремила взор на вдающийся в реку пирс, надеясь и одновременно страшась увидеть его стройную фигуру у борта корабля.
– Ну что, жена, готова? – Роберт крепко обхватил ее за плечи, словно она нуждалась в поддержке.
Мириэл с улыбкой кивнула мужу. На палубе «Святой Марии», стоящей на якоре посреди реки, появилась какая-то фигура. Щурясь, Мириэл приковалась к ней взглядом, не в силах совладать с собой. Роберт тоже пригляделся и вдруг насмешливо фыркнул.
– Блудливый пес! – воскликнул он.
У борта, навалившись на ограждение, стояла и взирала на суету причала женщина. Ее длинные до пояса огненные волосы развевались на ветру, словно флаг. Наготу ее тела прикрывала одна лишь простыня. Прижимая к груди ткань, другой рукой, жестом уверенным и чувственным, она убрала с лица роскошные пряди.
С Мириэл произошло как раз то, чего так опасался Роберт: у нее вспучило живот от избытка желчи. Николас привел в свою тесную уютную спаленку другую женщину, даже не соизволив дождаться, когда остынет постель, на которой они предавались любви. Скорбь и гнев захлестнули все ее существо. Как мог он так поступить? А она сама куда смотрела?
Наблюдая за Магдаленой, она вспомнила, какой эта женщина предстала ее взору на постоялом дворе «Ангел» в Линкольне: заспанная, томная, в ворохе измятых простыней, она тогда выглядела старше. Потом ей припомнилось, как Магдалена, лукаво улыбаясь Николасу, на правах хозяйки провела ладонью по его паху. Возможно, сердце Николаса как раз отдано Магдалене, а она сама – всего лишь жалкая разлучница. Или Николас соблазнил ее из мести – за то, что она украла у него корону Матильды. Нет, ни один мужчина, замысливший обман, не сумел бы держаться так, как он во время этого плавания.
Магдалена отошла от борта и скрылась из виду. Мириэл в душе поморщилась. Разве ее отец не совратил мать обещаниями и лаской, а потом бросил, оставив в одиночестве расхлебывать последствия собственной доверчивости?
– Любовь моя, что с тобой? Ты бледная как полотно! – Голос Роберта был нежен и участлив.
Мириэл была рада, что он поддерживает ее за плечи. На мгновение она откинулась на него, но затем овладела собой и, мотнув головой, приосанилась.
– Ничего. – Она выдавила улыбку. – Солнце ослепило, только и всего. – Она дернула его за руку. – Нам предстоит дальняя дорога, так что незачем тратить время на пустое созерцание, даже если зрелище великолепно. – Ее сухие глаза горели, а сердце разорвалось бы на части, если б она не запретила себе чувствовать. Забудь, твердила она себе, притворись, будто ничего не было. Чего проще, если на поверку вышло, что все это с самого начала было притворством. В душе словно образовалась яма, и это ощущение было реальным.
Роберт ухмыльнулся:
– Нельзя же укорять человека за то, что у него есть глаза, дорогая.
– За глаза, разумеется, нет, – невесело отозвалась Мириэл и зашагала по причалу к головной барже. Больше она не оборачивалась.
Глава 25
Стояла знойная погода – пора сбора урожая. Август с трудом продвигался к сентябрю. Подернутые липким колышущемся маревом тягостные дни, наслаиваясь один на другой, становились все жарче. Жнецы под неумолимой небесной ширью вытирали опаленные солнцем лбы, но не смели молиться о дожде, пока не убрана вся пшеница, не собраны колоски с полей и овечьи отары не выпущены пастись на стерню и удобрять своим навозом почву.
В мастерских жара была отупляющая – даже при распахнутых настежь ставнях и дверях, подпертых камнями. Ни малейшего дуновения ветерка – только слепящий блеск иссушающего солнца и нестерпимый смрад немытой шерсти. Потные ткачи, сидя за станками в одних подштанниках, ткали толстое сукно для зимних холодов, в наступление которых сейчас им верилось с трудом.
Мириэл не могла и близко находиться у мастерских. Она мучилась расстройством желудка, вызывавшим у нее тошноту по утрам и общее недомогание в течение всего дня. Даже наведываясь в мастерские в относительно прохладные утренние часы, она с трудом сдерживала рвоту, а в те пару часов, когда солнце особенно бесновалось на деревянных крышах, от жары и запаха ее желудок просто выворачивало наизнанку.
Самое большее, на что она была способна, это сидеть в тени яблонь в саду вместе с прядильщицами и наматывать готовую пряжу. Хоть она в том никому и не признавалась, Мириэл терзал страх, что Господь в наказание за измену мужу наслал на нее смертельную болезнь. Она не могла есть, ее постоянно тошнило, а усталость была столь велика, что только упрямство и несгибаемая сила воли заставляли ее каждое утро подниматься с постели и приниматься за повседневные дела.