Уступая настойчивости более властной Мириэл, Годифа послушно расстегнула свой плащ и передала его девушке.
– Интересно, кто он? – прошептала она. – И почему он здесь?
– Этого мы никогда не узнаем, если он умрет. – Мириэл решительным жестом показала в направлении, откуда они приехали. – Поторопись. И попроси у матери Хиллари ее носилки.
С огромными от страха глазами побледневшая монахиня натянула поводья и погнала мула в туман.
Мириэл укутала юношу во второй плащ и уложила его голову в капюшон Годифы. В складках темной шерсти его лицо казалось еще белее. Она тоже гадала, откуда он здесь взялся. Путники на болоте встречались редко. Те, кого они принимали в монастырском гостевом доме, обычно держали путь из Линна в Кембридж и Линкольн, и они приходили не с этой стороны. За пастбищами простирались лишь топкая низина и серое Северное море.
Хмурясь, девушка сунула руку в капюшон и потрогала волосы мужчины, затем лизнула кончики его пальцев и, ощутив вкус соли, вновь подумала о море. Должно быть, он упал за борт с рыбацкого судна или торгового корабля, шедшего из Линна, предположила она. Возможно, он просто бедный матрос, оттого-то и одет так плохо.
Она взяла одну руку мужчины и стала ее растирать. На его ладони, как она и ожидала, были мозоли, но у оснований отдельных пальцев кожа была светлее – вероятно, он еще недавно носил кольца. На тыльной стороне она заметила царапины, будто он продирался сквозь густые заросли. На подбородке и вокруг губ пробивалась щетина цвета темной бронзы. На одной щеке вспух синяк. Мириэл коснулась ссадины, но мужчина не пошевелился и не застонал.
– Кто бы ты ни был, – пробормотала она, – из-за тебя в монастыре поднимется дьявольский переполох. – При этой мысли девушка довольно улыбнулась.
Глава 4
Церковный колокол, который слышал Николас, теряя сознание, продолжал звонить и когда он открыл глаза. В первое мгновение он подумал, что умер и попал в ад, ибо одежды на нем не было, а все тело горело, будто его жарили на огне. При свете коптящей свечи некий демон натирал его чем-то едким и жгучим, как крапива.
Николас хотел закричать, но из горла вырвался лишь тихий хрип, и когда он попытался пошевелиться, тело не подчинилось ему.
Демон повернул голову. Лицо с волосатым двойным подбородком нависло над ним и обдало чесночным запахом.
– Очнулся, наконец, – объявил демон.
Его обступили еще несколько демонов. Один из них, неодобрительно хмыкнув, прикрыл его чресла льняным полотенцем.
– Жить будет?
– Пока еще рано говорить, – отозвался первый демон. – Я натерла его теплым травяным настоем, и теперь, чтоб снадобье подействовало, его нужно укутать. Если за ночь не умрет, шансов на выздоровление прибавится.
Значит, он все-таки жив и это не демоны.
– Где я? – слабым голосом спросил Николас.
– В монастыре Святой Екатерины-на-Болоте, – ответило склонившееся над ним лицо. – Две наши сестры нашли тебя на пастбище.
Николас кивнул. Ему припомнился девичий голос, говоривший что-то о дьявольском переполохе в монастыре. Должно быть, это и натолкнуло его на мысль о демонах. Темные балахоны – это обычное одеяние монахинь, и он, по всей видимости, лежит сейчас в монастырском лазарете.
– Можешь сказать нам, кто ты и что с тобой случилось? – Вопрос задала старая монахиня. Она была маленькая и щуплая, как сухая ветка, но взгляд ее блеклых голубых глаз пронизывал насквозь, и держалась она с достоинством, что никак не вязалось с ее тщедушной фигуркой.
– Прилив, – прохрипел Николас и сдавленно сглотнул.
– Может, тебя смыло с корабля?
Николас мотнул головой. Нависающие лица расплылись перед глазами, и теперь он видел только воду, слышал только вопли умирающих и лошадей, сквозь которые пробивался неумолчный звон колокола. Он закрыл глаза, жалея, что проснулся.
Его губ коснулся край сосуда, и на язык потекла теплая жидкость. Он стал отплевываться, думая, что это морская вода, но его голову сдавили тисками, зажали нос, и когда он попытался вздохнуть через рот, в горло полился отвар – отнюдь не соленый, а горький, как сок алоэ. Потом его опутали чем-то, словно муху в паутине, и оставили одного.
Звон прекратился, и его объяла тишина. Темноту под смеженными веками прорезали вспышки кошмаров. В засасывающем месиве он плыл к берегу с громоздким сундуком в руках, который с каждым его рывком становился тяжелее и тяжелее. И когда он бросал взгляд в сторону суши, проверяя, долго ли еще ему мучиться, оказывалось, что он не продвинулся ни на дюйм. Из глубины к нему тянулись руки утопленников, стремящихся увлечь его за собой.