Николас тряхнул головой, прогоняя причудливые сравнения, и продолжил путь. Шагая по насыпи, он ясно видел здания монастыря, вздымающиеся над болотистой низиной. Их было гораздо больше, чем шесть лет назад, причем старые постройки обрели новый облик – их облицевали камнем и покрыли черепицей. Процветание, очевидно, обеспечивают шерсть и практичный ум настоятельницы, предположил Николас. На ближнем пастбище паслись вместе коровы и овцы. За стенами виднелись большие стога сена, а чуть дальше, возле кухни, загон для свиней. От монастырских ворот тянулся ряд домиков, похожих на богадельни, которые он встречал в городах. Должно быть, это жилища женщин, которые переселились в монастырь за деньги, подумал он. Или которых за деньги поместили сюда родственники. Как Мириэл. Интересно, в каком из этих домиков заточена она? Николас решил, что есть только один способ это выяснить: стучаться в каждую дверь.
Он спустился с насыпи и направился к стене со стороны жилищ постоялиц. Едва он забросил веревку и начал карабкаться по стене, с колокольни раздался резкий звон набатного колокола.
Хиллари опять искала своего кота. Монахини убеждали ее, что он погуляет и вернется, но она знала, что он ждет ее помощи. Она ловила на себе косые жалостливые взгляды женщин. Они думали, что она потеряла рассудок, однако Хиллари была уверена, что ум у нее светлый, как ясный день. Разве она не управляла монастырем на протяжении тридцати лет?
– Кис, кис, кис, – звала она.
Ответом ей был тяжелый вздох сестры Годифы. Краем глаза Хиллари заметила, что монахиня приближается к ней с чашкой ужасного зелья, которое насильно вливали ей в горло, чтобы она заснула.
– Кис, кис, кис, – вновь позвала она надтреснутым, полным отчаяния голосом и заплакала. И вдруг сквозь пелену слез увидела, что он смотрит на нее из пылающего очага; его глаза светились, как два красных уголька. Издав вопль радости, она кинулась к очагу и сунула обе руки в огонь, чтобы вытащить его. Пламя опалило ее кожу, сорочка и завязки чепца на ней загорелись. Будто баюкая ребенка либо животное, она отпрянула от очага и закричала от боли и восторга. Ее тело полыхало, словно белая свеча.
Прежде чем Годифа успела набросить на нее одеяло и сбить пламя, Хиллари упала на ворох грязного постельного белья, приготовленного для отправки в прачечную. Белье тоже загорелось, огонь перекинулся на деревянную стену. Хиллари не обращала на все это внимания. Боли она не чувствовала – пламя холодило, как бальзам. А на руках у нее сидел кот – теплый и тяжелый, как живая плоть.
Заслышав набатный звон, Николас приготовился к схватке, но к нему никто не бежал. Двери домиков для гостей открывались, но, поскольку фасадами они были обращены во двор, он оставался вне поля зрения постоялиц. С вершины стены Николас наблюдал, как они спешат – кто быстрым шагом, кто, ковыляя, в зависимости от состояния здоровья, – к главным зданиям монастыря. А потом он увидел дым и ощутил запах гари.
Он спустился по стене во двор и побежал к домикам постоялиц. В котором из них заточена Мириэл, он догадался сразу – по тяжелому деревянному засову на одной из дверей. При виде запора в нем всколыхнулся гнев. Он надеялся, что монастырь сгорит дотла. Николас снял с крюков дубовое бревно, отшвырнул его в сторону и плечом толкнул дверь.
Только хорошая реакция спасла его от смертельной раны в голову. К нему метнулась зловещая тень, и он, уклоняясь, получил скользящий удар по виску. Но и этого оказалось достаточно. Из глаз посыпались искры, и он упал на колени.
– О боже, – воскликнул он сквозь стиснутые от боли зубы, не сознавая, сколь уместно он упомянул Господа, пока не сообразил, что удар был нанесен массивным деревянным распятием, которое Мириэл грозно сжимала в кулаке, словно рыцарь боевую дубину.
– Николас? – охнула она, быстро наклоняясь к нему. – Святая дева Мария, почему же ты не сказал, что это ты? Больно? – Она потрогала его висок, и он поморщился. – Ничего, рана неопасная, крови почти нет.
– И на том спасибо, – проворчал он язвительно.
– Я думала, это Роберт. – Она кинулась ему на шею, едва не повалив на пол. Распятие вывалилось из ее руки. Чтобы не потерять равновесие, он ухватился за нее обеими руками. Она была хрупкая и легкая, как птичка, но он чувствовал, что под его ладонями пульсирует жизнь. В глазах защипало от слез. Он зажмурился и проглотил комок в горле.