Гвидо допил вино и одобрительно цокнул языком, хваля его тонкий вкус.
– Мадонна, я обязательно сообщу о своем решении завтра утром, прежде чем выйдет срок, – провозгласил он, ставя чашу на дубовый буфет.
Мириэл кивнула:
– Можно узнать имя вашего суконщика в Линкольне?
Несколько удивленный, итальянец ответил ей. Мириэл нервно вздохнула и покраснела.
– По вашему лицу я вижу, что вы знакомы с ним, мадонна?
– Да, я знаю эту семью.
– Вы слышали, какое несчастье произошло с его женой, нет?
У Мириэл похолодела спина. Ей пришлось напрячь колени, чтобы устоять на ногах.
– С его женой? – глухо повторила она.
– Она бросилась под колеса груженой телеги и скончалась прямо на улице, – сообщил итальянец, сопровождая свою речь выразительной жестикуляцией. – Без всякой причины. Он очень расстроен.
Стараясь придать своему лицу выражение вежливого участия, Мириэл стиснула в складках платья кулаки, так что ногти врезались в ладони.
– Воистину печальная новость, – выручил жену Герберт, грузно вставая со стула. – Когда пойдем в церковь, обязательно помолимся за него и за упокой души его дражайшей супруги. А теперь прошу нас извинить. В последнее время мое здоровье пошаливает, я стал быстро уставать.
– Конечно, конечно. – Гвидо спокойно поднялся. Если его и удивило столь неожиданно резкое завершение встречи, будучи опытным дипломатом, он этого никак не показал. – Я приду завтра утром, мадонна. – Он поклонился Мириэл, потом Герберту.
Мириэл проводила гостя до двери и позвала его слугу. Натянуто улыбаясь, она осыпала итальянца любезностями, хотя позже не вспомнит ни слова из того, что сказала. Когда он ушел, она вернулась в комнату и тяжело, словно дряхлая старуха, опустилась на пристенную скамью.
– Моя мама, – проронила она и прижала к губам ладонь.
Герберт налил вина в свою чашу и поднес ее жене.
– Мне очень жаль, девочка. – Он неуклюже потрепал ее по застывшему плечу. – Вдвойне тяжело, когда слышишь прискорбную весть из уст чужого человека, который просто решил поделиться с тобой сплетней.
Мириэл пригнула голову к коленям, зажала ее руками и сцепила пальцы, собравшись вся в комок, такой же тугой, как и мучительный узел, завязавшийся у нее в животе.
– Мне казалось, я ее ненавижу, – тихо призналась она, – оказывается, нет, но выяснять это теперь поздно: она умерла.
Герберт сел на скамью подле нее. Дерево заскрипело под его тяжестью. Он обнял жену и привлек к себе.
– Поплачь, если хочешь, – сказал он, похлопывая ее по спине, словно мать свое дитя. – Лучше излить свое горе.
– Я не хочу плакать, – ответила Мириэл, часто моргая. – Что мне это даст? – Она высвободилась из объятий мужа и вскочила на ноги, словно кошка, ища утешение в себе самой. – Все слезы в мире не воскресят ее и не загладят моей вины.
– Это верно, но, возможно, тебе станет легче, – заметил Герберт с лаской и печалью в голосе. – Когда моя Сибил умерла, я выплакал, должно быть, целое ведро слез, и мне полегчало. Поставь свечи, помолись. Господь услышит тебя.
Мириэл тихо фыркнула и покачала головой. Она просила Господа покарать ее отчима, и он покарал, но неоправданно жестоко. Сама она теперь никогда не будет знать покоя.
– Господь все слышит слишком хорошо, – сказала Мириэл.
Гвидо скупил у Мириэл все сукно и прислал своих посредников с новым заказом. Она с удвоенным усердием взялась за работу, потея в мастерских с раннего утра до позднего вечера, в тяжелом труде топя свое горе, сожаление и чувство вины. Благо причина была уважительная – октябрьская ярмарка в Ноттингеме. В город стекались торговцы со всех концов страны, и если Мириэл и прежде не сидела без дела, то теперь она просто выбивалась из сил, чтобы заполнить товаром свою лавку. Работали все дети Брайдлсмитов, кто хоть мало-мальски умел сучить пряжу. Явилась на помощь и старая Элис, а сама Мириэл трудилась допоздна. Каждый вечер Герберт приходил в мастерские и уводил ее домой ужинать. Она едва не засыпала над тарелкой. Сочувственно хмыкая, качая головой, он помогал ей раздеться и укладывал ее в постель, словно малое дитя. Он понимал, что ею движет, но для себя решил, что после ярмарки положит этому конец. Ему нужна жена и подруга, а не это истерзанное существо, занимающееся бессмысленным самоутверждением.
Вечером накануне открытия ярмарки Мириэл все еще находилась в мастерской, при свете свечей осматривая напоследок свое производство. Скоро явится Герберт. Проверив, как движется работа на каждом станке, она направилась к тюкам материи, приготовленным для продажи на ярмарке. Она потрогала мягкую ткань, водя пальцами по ворсу, который собственноручно подрезала ножницами. Выйдя со своим товаром на рынок, она быстро завоевала первенствующее положение, и это служило некоторым утешением маленькому потерянному ребенку, которым она, в сущности, оставалась за внешним фасадом трудолюбия и уверенности.