Устав от пирушки, Николас извинился и, нетвердым шагом покинув зал, пошел искать уборную, чтобы облегчиться. Несколько общественных уборных, встроенных в толстую стену, находились на втором этаже. Сырой каменный сток усиливал тяжелый запах мочи и испражнений. Затаив дыхание, Николас как мог быстро справил нужду и поспешил прочь. Но не направился в зал – его уже тошнило от пиршества, – а стал бродить по лабиринтам замка, исследуя укромные уголки и лестницы, сквозь бойницы вглядываясь в темноту, откуда слышался рокот моря.
В конце концов, на нижнем этаже он набрел на часовню. Это была не величавая королевская часовня, а маленькая, скромная молельня, предназначенная для воинов гарнизона. Николас замешкался у входа. В светильниках мерцали свечи, мягкий золотистый полумрак манил его. Утром, перед выходом в море, священник отпустил ему грехи, но он чувствовал, что еще не закончил свой разговор с Богом. Он должен был поблагодарить его за то, что выжил, должен был помолиться за души тех, кто погиб.
Ступив в темноту, он перекрестился, рукой, утратившей твердость от вина, зажег свечу и опустился на колени перед алтарем. Подняв голову, Николас обнаружил, что он в часовне не один. Рядом, преклонив колена, молилась какая-то женщина. Она обернулась к нему. Он увидел бледный овал лица и медный блеск косы, выглядывающей из-под нижнего края платка. На щеках женщины сверкали слезинки. Она судорожно вздохнула, пытаясь справиться с рыданиями. Ее черты показались ему знакомыми, но, возможно, он и обознался.
– Прости, что помешал, – произнес он заплетающимся языком.
Она качнула головой:
– Ты не помешал. Я уже ухожу. – Она выпрямилась, поднявшись с колен плавным телодвижением. Ему сразу бросились в глаза ее рост, изгибы пышной фигуры.
– Надеюсь, не из-за меня.
– Нет. Я уже помолилась. – Тыльной стороной ладони она отерла лицо и посмотрела на него. И тогда Николас вспомнил. Эта статная женщина была любовницей Эдвина Легрена. Корабль Эдвина, «Сен-Жером», тоже принимал участие в сражении, но Николас не помнил, чтобы видел его маленького тучного хозяина на пиру в замке.
– Эдвин умер, – объяснила она, словно прочитав его мысли, и шмыгнула носом в льняной платок, который вытащила из рукава.
– Умер? – Николас наморщил лоб. Насколько он знал, была только одна серьезная схватка – та, в которой участвовал он. Остальные французские корабли бежали, словно птенцы, которым насыпали под хвост соли. – Как это случилось?
– В море его хватил удар, когда он повел свое судно в атаку. – Она опять шмыгнула носом. – Его матросы говорят, что он вдруг рухнул на палубу как подкошенный.
– Мне очень жаль. Я видел его вчера перед сражением. Он выглядел крепким и здоровым.
– Да, он был здоров. – Ее глаза вновь наполнились слезами, губы задрожали в улыбке, – Более чем обычно.
Николас не знал, что сказать, и просто смотрел на нее задумчивым и сочувственным взглядом.
– Его отвезут домой, к жене, – сдавленным голосом продолжала она. – Люди считают, что я жила с ним, потому что он богат, но дело было не только в деньгах.
– Я в том не сомневаюсь, – смущенно пробормотал Николас.
– Разумеется, трудно поверить, что у шлюхи может быть сердце, – презрительно бросила она, догадавшись, о чем он подумал. – Что ж, наверно, ты прав, и свое сердце мне тоже следует упрятать поглубже, чтоб больше никто не смог докопаться до него и причинить ему боль. В конце концов, надо же зарабатывать на жизнь.
Зашуршав юбками, она обдала его мускусным запахом своих духов и поспешила из часовни. Николас вскочил на ноги и пошел следом. Нагнав женщину, он неловко схватил ее за руку и повернул к себе лицом.
– Мне трудно подобрать нужные слова, тем более что после двух кварт гасконского вина я еле ворочаю языком, – с сожалением сказал он. – Отношения твои с Эдвином Легреном – это твое личное дело. Я тебе не судья. Мне очень жаль, что он умер, и я вижу, что ты искренне горюешь о нем.
Ярость в ней утихла, она обмякла всем телом, лицо ее сморщилось.
– Извини, вспылила. – Она качнулась, и он крепче стиснул ее руку, опасаясь, как бы она не упала в обморок, и одновременно надеясь, что этого не случится, ибо сам он едва держался на ногах.
Мимо протопала компания бражников, искавших уборную. Походя они подбодрили Николаса похабными выкриками, а его спутница получила от них несколько выгодных предложений.
– Видишь, – сказала она, устало взмахнув рукой, – желающих хоть пруд пруди.
Николас сдвинул брови. Мысль о том, что эти бражники могут использовать ее, возмутила его, но он сознавал, что и сам сейчас пьян. Он туго соображал, мысли путались.
– Тебе нужен надежный ночлег?
Она глянула на него:
– Ты что-то предлагаешь?
– Только место для ночлега, – быстро ответил он, – ничего более… – И добавил: – Я серьезно. Никаких обязательств.
Кусая нижнюю губу, она пристально смотрела на него и раздумывала над его словами. Хоть вино и притупило рефлексы его организма, все же он невольно начинал реагировать на ее близость. Ощутив жар в паху, он поменял положение, перенося тяжесть ее тела на свое бедро, ибо не хотел, чтобы она подумала, будто он говорит одно, а подразумевает другое.
– Никаких обязательств, – повторила она, чуть прищурившись, потом хмыкнула и решительно выпрямилась. – Так куда мы идем?
К тому времени, когда они добрались до «Пандоры», Николас уже был весь во власти вина. Поднимаясь по сходням на корабль, он думал только о том, как бы не свалиться в воду. На палубе он показал в сторону деревянной надстройки над кормовым рулем, предлагая своей спутнице переночевать там.
– Одеяла в трюме, – сказал он, старательно выговаривая слова, и неопределенно махнул рукой куда-то в глубь корабля.
– Разберусь, – улыбнулась она.
Он кивнул и направился к другой надстройке, на носу корабля, но потом вдруг остановился и обернулся, едва не потеряв равновесие.
– Я ведь так и не знаю, как тебя зовут.
Она улыбнулась шире, отчего в уголках ее чувственных губ появились ямочки.
– Магдалена. Хотя я сомневаюсь, что ты вспомнишь это утром.
– Магдалена, – повторил Николас заплетающимся языком, потом еще раз произнес по слогам: – Маг-да-лена.
Спал он неспокойно. Ночью его посетило потрясающее эротическое видение. Сильные пальцы ласкали его тело, гладили бока и живот, массировали бедра, заставляя его со стонами извиваться. Пальцы сменило нечто обволакивающее и эластичное. Оно засасывало и сжимало его плоть, не оставляя в нем ничего, кроме неистовой чувственности. Чужие руки взяли его ладони и поднесли их к большим упругим грудям с твердыми, как бутоны, сосками, застывшими на ночном ветру. Их кожа была как прохладный шелк.
– Бог мой! – охнул он и открыл глаза. Чьи-то пальцы накрыли его губы.
– Лежи спокойно, – прошептала Магдалена. – Это мой подарок.
– Я не…
– Хотел, – перебила она его, плавно поднимаясь и опускаясь на нем, даря ему нестерпимое наслаждение, от которого он выгнулся, будто тугой лук, а потом лопнул, стремительно погружаясь в экстаз и забытье.
Пробудился он утром с раскалывающейся головой и пересохшим ртом. Это было обычное состояние похмелья, наступающее от злоупотребления гасконским вином, которого он выпил на кварту больше, чем следовало. Он осторожно сел, жмурясь на солнце, стоявшем уже высоко над горизонтом. Сидевшая на мачте «Пандоры» серебристая чайка сверлила его холодным взглядом. Кажется, он что-то должен вспомнить, подумал Николас, со стоном потирая ноющий лоб.
Потом он увидел на палубе женщину. С чашей в руке она шла к нему. Она была уже одета, ее голову покрывал аккуратно заколотый платок.
– Обычная вода, – сказала она, – но, говорят, это отличное лекарство от похмелья.
Пробормотав слова благодарности, он взял у нее чашу.
– Ну, – с едва заметной улыбкой на губах промолвила она, – помнишь, как меня зовут?
Он с жадностью сделал несколько глотков, утоляя жажду, и взглянул на нее поверх чаши. Сама того не ведая, она дала ему подсказку, и ответ в его голове всплыл сам собой.