Однако в вероломной сексуальной патологии он поработил и себя, потому что через несколько недель, кроме Беттины, он не хотел никакой другой женщины. Всю оставшуюся часть войны она была вынуждена жить в сделке с дьяволом. Пока она могла очаровывать и волновать своего покровителя, она оставалась в живых. Это требовало постоянных сексуальных изобретений, отказа от малейшего самоуважения, однако она предпочла выжить.
— Ох, мама, — тихо плакала Пит, стоя на подъездной аллее и дрожа не от холода, а от только что вернувшегося ужаса узнанной правды. Неудивительно, что ее скрывали — из-за стыда, необходимости отречься от нее. Дедушка помогал держать все в секрете, поощрял дочь отрицать реальность, слишком гордый, чтобы признать, что жизнь дочери куплена ценой ее продажности.
Звук открывшейся и захлопнувшейся двери машины испугал Пит. Она смахнула снег с лица и посмотрела на подъездную аллею. Был уже почти что вечер, и через мглу она увидела старенький мини-автобус, стоящий у края дороги, и человека, который увез ее из ресторана, идущего ей навстречу. На нем вместо нарядного блейзера была поношенная кожаная куртка. Пит потребовалось время, чтобы голова ее прояснилась и она смогла вспомнить его имя.
— Мистер Сэнфорд… надеюсь, вы не меня дожидались? — Голос у нее дрожал и показался странным ей самой. Она постаралась выглядеть уравновешенной. — Вам и вашему брату следовало вернуться в гостиницу.
— Робби слишком огорчило случившееся, он и думать не мог о празднике, — сказал он, подходя к ней.
— Простите.
— Не надо извиняться. Это один из признаков его выздоровления — он заботится о других пациентах, об окружающих людях. Он настоял, чтобы я дождался вас и помог.
— Мне не нужна помощь, — импульсивно ответила Пит и удивилась своей неблагодарности, но возмутилась, что происшедшее может угрожать ее независимости.
— Как насчет того, чтобы подбросить вас к гостинице забрать вашу машину? — мягко сказал он.
— Конечно, — ответила она, подавив свои чувства. — Это значительно облегчит мою задачу. — Он жестом пригласил ее в мини-автобус. Они зашагали к нему. Она тихо добавила: — Мистер Сэнфорд, простите мне мою грубость. У меня сейчас все перемешалось в голове.
— Не надо извиняться, но я предпочел бы, чтобы вы называли меня просто Люком.
Они подошли к мини-автобусу.
— Очень хорошо, Люк, — сказала она, протягивая ему руку. — А я Пит Д’Анджели.
Он взял ее руку.
— Я знаю. Я спросил у Робби, знает ли он, как вас зовут, когда увидел вас на берегу.
В любое другое время такое признание польстило бы ей. Но, пережив нервное потрясение, она была подозрительна и уязвима. Стоило ли радоваться, что этот человек интересовался ее именем? Может ли она ему доверять?
Когда он открыл дверь для пассажиров и помог ей забраться, Пит пристально посмотрела ему в лицо. Серые глаза, а вокруг них на обветренной коже белые лучики от прищуривания, выступающие скулы, выразительный подбородок и не совсем прямой нос. Он придавал еще больше привлекательности его внешности. Но она подумала, что в сочетании черт лица было нечто более важное, что говорило о надежности.
Пока он обошел вокруг автобуса, чтобы занять водительское место, Пит с улыбкой вспомнила, что сначала приняла Люка за одного из пациентов клиники.
Несколько миль они ехали молча. Раз или два Пит подумала начать разговор, чтобы быть вежливой с человеком, который проявил к ней такую доброту. Но потом в ее голове опять зазвучал голос доктора Хаффнера, рассказывающего безжалостную историю, и у нее пропало желание быть вежливой. Разве те животные, уничтожившие ее мать, не были тоже вежливыми, терзая свои жертвы?
Когда ужас при этом воспоминании вновь охватил ее, Пит отвернулась к окну, чтобы Люк не заметил, что она плачет. Сквозь слезы она видела, как, кружась, падает на землю снег, но даже эта белизна не казалась ей чистой. Не было ничего чистого на свете.
— Ублюдки, нечестивые ублюдки. — Слова непроизвольно сорвались с ее губ. Она всхлипывала.
Она не знала, как долго он вел автобус, но была рада, что он не остановился и не начал успокаивать ее. Хорошо было выплакать всю скопившуюся после рассказа Хаффнера печаль, скорбь по поруганной чистоте матери.