Но ей пришлось признать, что Лила Уивер выглядела еще более захватывающей. Редкий соболь цвета львиной гривы украшал плечи, красное бархатное платье с глубоким вырезом демонстрировало ее длинную шею и потрясающий молочно-белый бюст, А прямо над ложбинкой между двух грудей, поддразнивая, лежала реликвия какого-то прежнего замужества или любовного романа — грушевидной формы изумруд под цвет ее глаз.
Мак-Киннон и Уивер знали все, что необходимо знать, чтобы сделать из своего появления шоу. Театральным жестом он обвел зал и изобразил на лице свою самую искреннюю и покорную улыбку.
— Друзья, — просто произнес он, и в этом слове было больше подлинной игры, чем в дюжине сезонов летних постановок. Рядом с ним Лила подняла руки в жесте, напоминающем боксера-победителя, отчего соболя соскользнули с плеч. Она позволила им упасть, справедливо решив, что кто-нибудь рядом непременно поймает их.
Пит с восхищением наблюдала за их представлением, потягивая второй бокал шампанского, который она взяла с проносимого мимо подноса.
— Уивер — это нечто, не так ли? — услышала она мужской голос в группе недалеко от себя. Пит различила в нем откровенное желание. Уивер обладала той красотой, которую люди хотят пожирать, вбирать в себя в надежде сохранить хоть чуть-чуть ее отблеска.
Но все чувства Лилы, казалось, были устремлены на одного человека подле нее. Пока сверкали вспышки фотокамер и гости выкрикивали ее имя, она посмотрела на Мак-Киннона, словно они были одни на освещенной луной вершине, а не в центре зала, окруженные восторженными почитателями. Потом они поцеловались, не обычным сдержанным поцелуем, предназначенным для публики, а долгим, чувственным, полностью слившимся, глубоким исследующим поцелуем. Весь зал, казалось, затаил дыхание. Пит ощутила зависть, желание узнать самой, какие чувства вспыхивают между этими двумя притягательными людьми. Она не знала, не испытывала подобной страсти. Ей захотелось попробовать, что это такое, однако она начала отчаиваться, что когда-нибудь встретит ее.
Наконец, Уивер и Мак-Киннон оторвались друг от друга, хотя стояли прижавшись, глядя с вожделением, заметным всему залу.
Только когда они повернулись к публике и одарили всех улыбкой, гости перевели дух. Вновь поднялся громкий шум голосов, люди начали смеяться, толкаться, кружить по залу. Куда бы ни взглянула Пит, везде она видела знаменитые лица с Бродвея, Голливуда. Уоррен Бити протиснулся мимо, обаятельно улыбнувшись ей, но когда она смогла выдавить из себя лишь натянутую смущенную улыбку, он пошел дальше. Расслабься, приказала она себе и схватила еще один бокал шампанского.
— Пьеееееетра! — громкий вопль Мак-Киннона внезапно поднялся над всеобщим шумом. Оглянувшись, она увидела, что он зовет ее к себе.
Когда она добралась до него, он наклонился и с нетерпением прошептал:
— Он у тебя? — Пьетра вынула из расшитой блестками сумочки через плечо маленькую старинную серебряную шкатулку, которую ей специально прислал Мак-Киннон, завязанную шелковой лентой такой же синей, как и сапфир внутри.
Мак-Киннон слегка положил руку ей на запястье.
— Будь ангелом, подержи это у себя. Я хочу вручить его Лиле в спокойной обстановке, но пока не вижу, чтобы шум собирался стихнуть.
Перед ними буквально материализовался Леонард Бернстайн, чтобы обнять Мак-Киннона, и потащил его за руку к другой группе друзей.
Пит сделала так, как он сказал. Она опустила шкатулку с ее содержимым в сумочку и держала ее, крепко прижав к себе.
Вскоре после полуночи на стол взобрался продюсер пьесы, чтобы прочитать рецензию в «Таймсе». Такова была редкостная сила игры Мак-Киннона, говорилось в статье, что мысль о ежедневной шумихе, которая окружает его имя и личность, никогда не приходила на ум во время всего спектакля. Он словно перевоплотился в Ричарда III, поддерживая в публике веру, что они находятся не только при его дворе, но проникли в самое тело, разум… короля Англии. Пит присоединилась к неистовым аплодисментам гостей, которые вызвала хвалебная рецензия.
А веселье все продолжалось. Пит выпила еще шампанского и начала расслабляться, с удивлением обнаружив, что обсуждает пьесу или жизнь в Нью-Йорке с Энди Уохол и Бианкой Джегер и еще парой каких-то людей, чьи лица ей были знакомы, но она не могла вспомнить их имена.
Однако два момента беспокоили ее и не давали возможность присоединиться к всеобщему веселью. Во-первых, она волновалась за сохранность драгоценной шкатулки. А во-вторых, ее преследовало странное чувство, что она находится как бы в стороне от всего торжества, словно наблюдает за происходящим сквозь стеклянную стену. Она проследила это с того момента, когда увидела объятья Мак-Киннона и Уивер. В том, что они испытывали друг к другу, было нечто большее, чем любовь. Испытывали ли это только они… или то чувство известно и другим в мире очарования, где красивые люди любят красивых людей, где слава и деньги делали заботы незначительными, позволяя таким образом сосредоточиться на делах сердечных?