— Его жена никогда не возражала. Твоя хочет тебя вернуть.
Он прильнул к ней.
— Я не брошу тебя.
— Ты должен, Этторе. Я знаю, что они говорят обо мне. Они смеются и называют меня твоей игрушкой. Но теперь они знают, что наша любовь вечна. Вот этого они и не могут допустить. Нашего возвышенного счастья.
— Тогда пусть смеются! Пусть смеется моя драгоценная супруга! Нам не нужна Италия и ее ограниченность. Мы отправимся туда, где ценят красоту и музыку, где ценят любовь.
— Куда, Этторе? — поинтересовалась она. Пьетра до смерти боялась потерять его. — Куда мы можем поехать?
— Во Францию. Мы будем жить в Париже.
Любовники обожали Париж, и он обожал их. Они нашли квартиру на Иль Сан Луи с видом на башни Нотр-Дам. Они подружились с художниками Монпарнаса и чувствовали себя одинаково уютно под хрустальными люстрами в «Ле Прокоп» и потягивая шампанское у «Максима». Они забирались на последнее чудо света, Эйфелеву башню, и гуляли, держась за руки, по берегам Сены.
Этторе оказался прав. Любителей оперы в Париже совсем не интересовал их супружеский статус. Им нравился его голос, его прелестная Пьетра, его живость. Все места распродавались, когда он пел в парижской опере. Аристократы платили громадные деньги за то, чтобы он пропел всего одну арию на их частных вечерах, часто ставя условие, что он привезет с собой изысканную мадемуазель Манзи. Скоро он разбогател больше прежнего и покупал Пьетре новые бриллианты, рубины и сапфиры под цвет ее глаз.
Синьора Ланкона приняла поражение вместе с чеком на весьма крупную сумму и вернулась к себе в деревню.
«Ланкона открывает оперный сезон партией Паглиаччи», — сообщал заголовок в «Фигаро» за апрель 1892 года. Партия была большим испытанием для тенора. Ланкона репетировал неделями. Каждая газета строила предположения, какую самую высокую ноту он возьмет.
И Этторе и Пьетра — оба светились от счастья и волнения по мере того, как приближалось 26 апреля — вечер его высочайшего триумфа и ее двадцать первой годовщины.
— Надень сегодня свое белое атласное платье, — сказал он днем, уверенный в успехе спектакля.
— Конечно, — ответила Пьетра, зная, что это было его любимое.
В тот вечер в своей гардеробной Этторе вытащил из кармана футляр от Картье.
— Подарок тебе ко дню рождения, — сказал он, когда она с детским восторгом открывала его.
Внутри лежал восхитительный гарнитур — ожерелье из сапфиров, окруженных бриллиантами, в тон серьгам в виде капелек. Пара браслетов. И кольцо, первое, которое он ей подарил. Это был единственный звездчатый сапфир цвета ночного неба.
Когда он застегивал на ее шее ожерелье, раздался стук в дверь, телеграмма. Он разорвал тонкий конверт, пробежал глазами текст и завопил как индеец.
— «Метрополитен-опера»! Они приглашают меня в Нью-Йорк на следующий сезон! — схватив ее за талию, он закружился с ней по комнате.
— Этторе! Я не в балете. Поставь меня!
— Америка! Ты знаешь, что это значит, дорогая? Это значит, мы сможем пожениться. У нас будут дети, много детей. Bambini americani!
— Подожди. — Она тоже смеялась, стараясь перевести дух. — Америка — ведь это тоже на земле, верно, а ты по-прежнему женат.
— Да. Нет. Не имеет значения. — Он захлопал в воздухе своими выразительными руками. — Они там совсем другие. Нам не надо идти в церковь, чтобы пожениться. Я как-нибудь получу развод. Они, американцы, и в этом очень цивилизованы. Когда-нибудь, мое сердце, ты станешь синьорой Ланкона. А сегодня я спою Паглиаччи, что заплачут даже ангелы, — для тебя и наших bambini americani. Он рассмеялся и ласково похлопал ее по животу, где в свое время будут расти его bambini. — А теперь надевай свой остальной подарок. Я хочу, чтобы сегодня вечером ты была в нем. — Этторе надел сапфировое кольцо на третий палец ее левой руки, где она никогда раньше не носила колец. — Носи его и знай, моя прелестная Пьетра, что я никогда не оставлю тебя.
Спектакль был грандиозным. Она никогда не слышала, чтоб Этторе так пел. Он постоянно обращал взор на ее ложу, справа от сцены, и каждый взгляд, казалось, придавал голосу больше силы, краски и глубины.
Она закрыла глаза, наслаждаясь богатством звука, вспоминая вечер четыре года назад, когда она впервые услышала его великолепное пение, увидела карие глаза, которые пленили ее душу. Как безрассудно она любила этого человека!