Когда она села за стол напротив него, он не мог больше молча притворяться, что только что происшедшее было ординарным событием.
— Я никогда не знал женщины, похожей на тебя, — сказал он, проклиная собственную неловкость, когда произносил эти слова.
— Разве одна не отличается от другой?
— Но… то, как ты меняешься…
Она не спеша намазала хлеб маслом и взглянула на него с озорной искоркой:
— Ты считаешь меня испорченной?
— Нет. Мне просто интересно, почему ты так много прячешь в себе.
— Пряча, я выжила.
— Но не теперь.
— Если я перестану скрываться, я умру.
Он непонимающе покачал головой.
— Беттина, это Америка. Новая страна. Свободная страна.
Она положила ложку и пристально посмотрела на него.
— Позволь мне быть такой, какая я есть, Стефано. Позволь мне… и я знаю, что смогу угодить тебе. Тебе будет хорошо со мной. Только ты будешь знать скрытую часть. Я буду тебе идеальной женой.
У него от изумления раскрылся рот. Не выразить сейчас сомнение — значило уступить ей. Принять ее предложение. Но в этот момент он хотел ее, хотел не только обещанной страсти, которая в ней заключена, но помочь ей, излечить ее боль и вернуть веру. Ее настроения лишали его присутствия духа, ее переменчивость раздражала его, темная сторона души пугала. Но если он бросит ее — особенно сейчас, — то весь остаток жизни будет думать, что сделал это из трусости и слабости.
Чего бы ни лишилось его сердце поэта во время войны, Стефано страстно хотелось верить, что в нем осталось хоть что-то. Взять Беттину Зееман навсегда в свою жизнь — защитить ее, даже если он и не любит — вот миссия, достойная человека, каким он был.
А если она откроет ему свое тайное «я», какая может быть причина у него пожалеть об этом?
Глава 4
Нью-Йорк. Апрель 1952-го
— Moetie! Ik wil moetie! — стонала Беттина, возвращаясь к родному языку и зовя мать, которой уже десять лет не было в живых, вздрагивая от боли, которая делала ее саму матерью.
Когда такси, подпрыгивая, неслось к больнице, Стефано держал ее за руку. Она поправилась во время беременности, однако лицо оставалось по-прежнему худым, фарфоровая кожа обтягивала скулы.
— Мы почти приехали, Тина, держись, — успокаивал он ее, но сам волновался. Роды были преждевременными, больше чем на месяц, и Беттина, казалось, так боялась. Ее серо-голубые глаза то расширялись от страха, то плотно сужались от боли. Пальцы схватили его мертвой хваткой, когда она звала Moetie, мама.
Они были женаты более года. Хороший год в целом. Объединив доходы, Стефано и Джозеф смогли снять приличную квартиру для них троих — и теперь еще и для ребенка — на Риверсайд Драйв с видом на Гудзон.
Для них это была новая жизнь, и Стефано, выходец из Старого Света, вскоре стал новым американцем Стивом. Постепенно мечта, в виде флакона Коломбы, отошла в его сознании на задний план. У него была жена, а через некоторое время появится и ребенок. У него есть иное будущее, о котором стоит мечтать, будущее более реальное, чем мечты о бриллиантах и золоте.
Однако он все еще не мог заставить себя продать половинку флакона, хотя понимал, как эти деньги изменят жизнь его семьи. Такая сентиментальность смущала его, поэтому он никому не сказал о своем сокровище. Он спрятал его и позабыл о нем.
Таким образом, расставшись с мечтой, Стив расширил поле своей деятельности. Он был умен и образован благодаря Карло Бранкузи, и вскоре объявление в газете Il Progresso, издаваемой на итальянском языке, привело его на работу на италоязычную радиостанцию. Он писал сценарии для рекламных коммерческих передач, короткие радиопьесы, продавал эфирное время, переводил на итальянский американские новости. Он даже некоторое время работал диск-жокеем. Ему нравилась работа, и он знал, что справляется с нею.
Женитьба его не разочаровала. Когда его доход вырос, он купил Беттине недорогую кроличью шубку и пару кокетливых тапочек из красного шелка. Он приносил домой флаконы ее любимых духов с ароматом гардении и пакеты шоколадных конфет, которые она обожала и которых ей всегда не хватало. И которые не прибавили ни унции к ее гибкому стану. Они обошли вместе весь город, и ее смех звучал все чаще.
Эротическое обещание того первого вечера было тоже с лихвой выполнено. Беттина оказалась бесконечно изобретательной любовницей, полная трюков, которых он никогда и вообразить не мог. Ее холодная красота Грейс Келли и хрупкость птицы контрастировали с распутством в постели, с ее способностью возбудить его до умопомрачения, и чем больше она давала ему, тем больше он хотел. Он ежедневно приходил домой, страстно желая ее. Он даже мог бы назвать это любовью.