По дороге речи моего нового товарища заронили во мне сомнения.
— Если тебя ударили по одной щеке, надо ли подставлять другую, как сказал Христос? Совсем недавно, дитя мое, ты блестящим образом доказал, что не все альбигойцы намерены умереть, не пытаясь защитить себя. Многие наши братья считают, что ты совершил великий грех. Должен тебе сказать, лично я не разделяю этого мнения.
Он заглядывал мне в лицо, голос его звучал доверительно. Мы добрались до квартала Дальбад. Старичок продолжал:
— Видение сути вещей приходит к нам постепенно. Разумеется, все зависит от количества жизней, которые ты уже прожил. Знаешь ли ты, что святой Павел прожил тридцать две жизни, прежде чем вернуться в лоно Отца?
Я ответил, что ничего такого не знаю, и спросил, откуда ему это известно.
— Цифра совершенно верная, — убедительно произнес он, ничего не объяснив. — Ты молод! У тебя впереди долгий путь! Сколько еще жизней тебе суждено прожить!
И я не знал, чего в голосе его было больше: жалости или восхищения. Его слова никак не вязались с картинами наслаждения, нарисованными моим воображением.
— Это здесь, — сказал мой спутник, указывая на дом, издавна принадлежавший семье Роэкс.
Я вспомнил, что некогда имел дело с Фредериком де Роэксом, братом консула.
Когда мы подошли к дому, в его распахнутые двери входили люди, среди них промелькнули две или три женщины. По их потрепанным лицам и платьям в продольную полоску, ношение которых было предписано проституткам, я сообразил, что это девицы легкого поведения из предместья. Я даже узнал одну из них: за ужасающую худобу ее прозвали Сухой костью. Эта жалкая девица, вечно недовольная, с тяжелым характером, всегда давала повод поругаться с ней.
«Если судить по этой девице, — ухмыльнувшись, подумал я, — нетрудно представить, какого рода общество я здесь найду». Когда я прошел через двор, меня втолкнули в большой зал с голыми стенами, освещенный светом факелов. Присутствующие, принадлежавшие ко всем слоям общества, тихо переговаривались между собой. Серьезность и благочестие, отличавшие поведение участников собрания, дали мне понять, что собрание носит совершенно иной характер, нежели тот, который я себе представлял; и я застыл в изумлении.
Пока я стоял, не зная, куда деть руки, боковая дверь отворилась и вошла Эсклармонда де Фуа; я оцепенел.
Она была в черном платье, застегнутом спереди на пуговицы, на плечи наброшена фиолетовая вуаль. Не было ни золотых, ни иных сверкающих украшений, только на голове, поддерживая прическу, поблескивал тонкий серебряный обруч с сияющим как звезда сапфиром. Чудесный сине-зеленый камень, светившийся в центре ее чистого лба, завораживал. Но больше всего меня поразила печаль, окутавшая облик молодой женщины. Эсклармонда смотрела прямо перед собой, поверх голов собравшихся, словно ей было дано видеть невидимый мир.
Сопровождавший меня старик оставил меня и, рассекая толпу, подошел к Эсклармонде и стал ей что-то нашептывать доверительным тоном. Вытянув в мою сторону палец, он с важным видом сказал ей что-то, но его сообщение не вызвало у нее интереса — похоже, она пропустила его слова мимо ушей.
На моей физиономии отразилось такое удивление, что стоявший рядом со мной молодой человек с умным и открытым лицом дружелюбно посмотрел на меня и сказал:
— Вижу, вы из новообращенных. Женщина, стоящая там, является для всех уверовавших символом чистого духа, воплотившегося в материальную оболочку. Вы, наверное, слышали рассказы об Элен де Симон?
Так как я молчал, он легонько похлопал меня по плечу. Тогда я жестом дал понять, что не знаком с этой Элен. Взор мой был неотрывно устремлен на Эсклармонду: теперь она заняла место на стуле, поставленном посреди собрания.
— Нам, — продолжал молодой человек, — живущим в материальном мире, приходится облекать наши верования в плоть. Когда будете мысленно представлять схождение на землю Святого Духа, вспомните о красоте Эсклармонды де Фуа.