Амедей покраснел и уставился на траву под ногами, а Гьянг, не переставая улыбаться , вновь обратился к шаммару.
- А ты – Наврунг, второй пилот корабля, сын своего отца Тимлоа.
Слова Гьянга звучали скорее утвердительно, чем вопросительно, но присущие ему мягкость и жизнерадостность не вызывали в атланте чувства униженности. Удивительно, но с ним, пленным шаммаром, этот арий разговаривал скорее как с другом, чем как с врагом. Наврунг медленно перевел глаза на Гьянга:
-Ты знаешь.
Гьянг, все такой же веселый и искренний, продолжал:
- А что, старик Тимлоа все также лечит застарелый ревматизм акульим жиром и не хочет обращаться к Ракшасам?
Этот вопрос задел шаммара за живое, его взгляд приобрел осмысленность, он вперил удивленные глаза в лицо Гьянга, пытаясь одним только взглядом выведать, что тот знает о его родне, и спросил, отчеканивая каждое слово:
- Откуда ты, чужеземец, знаешь это?
Рассмеявшись заразительным смехом жизнерадостного человека, Гьянг продолжил:
- Если бы старый Тимлоа добавлял в свои компрессы щепотку жгучего красного перца, он бы уже давно вылечился.
Удивлению Наврунга не было границ: этот человек не только не убил его, но даже советует, как его отцу излечиться от застарелой болезни… Правильно говорят люди, что если на одну чашу весов положить всю ненависть Ракшасов, а на другую - все сострадание ариев, то чаша ариев окажется гораздо тяжелее. И не потому, что ненависть Ракшасов слаба, нет: она, как старое вино, с каждым годом все крепче; но сердце ариев, как бездонные глубины океана, безмерно больше любых человеческих чувств. Они могут простить все. И прощают, если видят тому причину.
В то утро атлант впервые в жизни почувствовал в своем сердце теплоту благодарности к этому смеющемуся человеку, и теплота этого чувства вызвала в Наврунге больше удивления, чем его неожиданное спасение от смерти. В это утро Гьянг приобрел большого друга в лице этого отважного и невозмутимого пилота черного вимана, превратившегося из символа страха в символ бесстрашия.
Посейдонис, замок Ракшаса
Той уже несколько дней сидел в каменном мешке в полутьме. Когда становилось совсем темно, он понимал, что пришла ночь.
Когда стыки камней становились видны в сером свете, падающем сверху, было ясно, что наступил день. Кормили один раз в день. По представлениям атлантов, на обед были крошки от хлеба и капля воды, но Той мог не только насытиться, но и сохранить кое-что про запас – неизвестно, что ждало его дальше.
На четвёртый день пребывания Тоя в темнице охранник пришёл не днём, как обычно, а утром.
Взяв малыша в огромную руку, как мы берём котят или стакан с водой, гигантский шаммар, огромный даже по понятиям шаммаров, понёс его в помещение, где когда-то страшный Ракшас смотрел Тою в глаза, пронзая мозг до самого основания.
То же помещение, тот же Ракшас.
Огромный зал со стрельчатыми окнами был полон света, которого было так мало в темнице. Той зажмурился. После небольшого путешествия в ладони шаммара голова кружилась, как от качки, немного мутило – то ли от волнения, то ли от недоедания.
Ракшас повернулся к Тою как раз в тот момент, когда тот стал различать окружающие предметы в ярком свете солнца.
- Теперь ты мой раб и будешь делать, что я скажу.
Той молча кивнул и стал рассматривать пальцы своих ног – так не хотелось ему встречаться взглядом со страшным колдуном.
Колдун помедлил и продолжил:
- Будешь прислуживать мне.
Той опять кивнул, не проявляя никаких эмоций.
Колдун остался удовлетворённым и пошёл прочь из комнаты. Той засеменил следом, ведь теперь он стал его вещью.
Поднявшись по лестнице на третий этаж, они вышли к воздушной пристани, где ждал небольшой серебристый, сверкающий на солнце виман колдуна.
Кроме вынужденного путешествия в сети на нижней палубе вимана пиратов, Тою не приходилось летать, и кораблей до этого он не видел. Он был удивлен.
Во-первых, этот виман был не колоколообразный, как корабль пиратов, но подобен большой птице, с крыльями и хвостом. Он и выполнен был как фантастическая птица, с серебряным оперением, головой с клювом и хищными лапами.
Во-вторых, внутри всё просто потрясало воображение: такой роскошной отделки невозможно было и представить малышу, жившему в бедной горной деревушке. Всё сверкало золотом, стены были в шелках, а кресла, огромные, мягкие, отделаны дорогой кожей, крепкой, но мягкой.
Рули и рычаги управления золотые, с огромными драгоценными камнями, ими же была отделана панель с приборами, находящаяся перед глазами сидящего колдуна.