К вечеру, перед ужином, ко мне подошла одна из них и поведала историю сегодняшнего дня.
- Ты знаешь, мы очень виноваты перед тобой… Ну, мы, экипаж нашей лодки…
- С чего так?
- Ну, Анечка очень болезненно отнеслась к тому, что не она, а ты вылечил Сергея.
- Понимаю…
- Пока мы плыли, она тебя всячески осуждала, мы соглашались… Результат - у нас у всех четырёх раздуло губы от герпеса…
- Ну, так и что?
- С Анечкой совсем плохо… она задыхается…
- От герпеса?
Мне было забавно: они осуждали меня, а теперь вот парламентёр приходит и всё это мне рассказывает с виноватым видом.
- Нет, у неё раздуло горло… герпес – это ерунда. А вот горло… Она задыхается и не может говорить, мы… боимся за неё, тут нет врачей.
Она чуть не плакала от унижения и от страха за жизнь подруги.
- А я тут при чём?
- Анечка сказала, что это оттого, что она на тебя напраслину возвела… Ну, в общем, она хочет извиниться…
- Мне это не надо…
- Помоги ей, а? Она же умрёт, вон шипит только…
Мне было смешно и неудобно. Сознание силы делало как бы отстранённым от всей этой жалкой человеческой суеты с наговорами и осуждениями… С другой стороны, умрёт ведь. А у неё ребёнок дома…
- Ладно, пусть приходит.
Через пять минут с виноватым, понурым видом она появилась в моей палатке.
- Ты поняла, что была не права?
- Ага.
Она действительно хрипела и слова сказать не могла. Ужас!
Мне стало жаль её.
- Садись ко мне боком и не двигайся.
Левая рука около затылка, правая ладонью вверх около горла.
Что мне делать? Известное дело, вспоминать Силу. Я сосредоточился и постарался вспомнить атмосферу того Озарения, которое царило вчера во мне. Получалось не очень, но некую стабильность я всё-таки ощутил. Почему-то вспомнились слова Будды:
«Знайте же, нищенствующие Бхикшу, что нет в вас постоянного принципа».
И лишь наставленный ученик, приобретая мудрость и говоря: «Я Есмъ», - знал, что он говорит.
Вот этот самый постоянный принцип, единственно верный в море человеческого естества, я смог уловить в тот момент. Я зафиксировал это воспоминание-ощущение в сознании и остановил течение ума: Сила позволяла мне теперь делать это без труда.
Я увидел тёмное, почти чёрное небо, камыш у берега, колеблемый ветром, и молнию, пронзающую небо над камышом. В этот миг сознание постоянного принципа вспыхнуло во мне, как та молния, и я понял, во всей серьёзности осознал, что Анечка излечилась. Так поняв, я сказал:
- Иди, ты здорова, и не повторяй своей глупости.
Она прокашлялась и уже вполне нормальным голосом сказала:
- Хорошо.
Мгновенно вернувшийся голос поразил её сверх всякой меры, и она, пятясь, быстренько выползла из палатки.
После этого мы больше не общались. Она старательно избегала меня, и, судя по тому, что голос у неё не пропадал, обо мне она не говорила.
Тибет, 1741 год
Монастырь Таши-Лум-по располагался на склоне невысокой горы. В самой высокой части монастыря находилась фестивальная стена, справа от неё – небольшая, выложенная камнем площадь, далее – храмы и комнаты для занятий с учениками.
После занятий я перелез через невысокую монастырскую стену у фестивальной стены и забрался футов на двести выше в гору.
Монастырь был хорошо виден внизу, солнце всё ещё припекало, и звуки мало доходили до меня.
Тут мне никто не мешал думать.
Вдалеке горы расступались, давая место великой Брахмапутре. Любуясь бездонным небом и золотом полей пшеницы, я думал о своём Учителе.
На третьем занятии преподавали основы Гуру-йоги. Всё это было ново для меня и несказанно удивляло. Оказывается, Гуру невероятно важен для желающего изучать Учение Благословенного – как, скажем, воздух для дыхания!
Нет, мне было понятно, что без Гуру я сам ничего не пойму в священных книгах. Но вот, предположим, я вырасту, выучусь, буду сам уже Гуру для кого-то… Оказывается, что и тогда я буду нуждаться в Гуру более, чем сейчас!
Я пытался как-то освоиться с этой новостью. Вот когда я был ребёнком (а было это не так давно), то мечтал стать самостоятельным, чтобы ходить, куда хочу, и никого не слушать.
Когда Гуру предложил мне быть его упасака, я согласился с радостью, и, не в последнюю очередь, потому, что новые горизонты свободы открывались передо мною. Первое время я каждый день уходил из родительского дома, и никто не спрашивал, куда я иду и зачем. И вот, по моему представлению, по обретённой свободе был нанесён удар. Нет, не сказать, чтобы я очень огорчился, вовсе нет. Но с этим надо было свыкнуться.