Вскоре объявили посадку, и мы пошли сдавать багаж. Оказывается, надо платить депачча-прайс, плату Китаю за право покинуть их страну, какую-то мелочь в долларах. Старик охотно, но с достоинством помог мне поменять сто долларов. На том и расстались. Его жена уже не говорила по-русски, уже забыла его и потому в разговоре участия не принимала, лишь помахала мне на прощанье рукой, другой рукой задумчиво поправляя шейный платок, скрывающий морщинистую шею.
Мы сели в самолёт, а я всё думал – как представляю себе свою старость? Раньше я об этом не задумывался. Ну, наверное, хотелось жить не в нищете, это ясно. А как?
Самолёт пролетал мимо величественной Джомолунгмы. Глядя на эту «крышу мира», я думал, что она настолько же превышает все окружающие её горы (в основном, не менее восьми тысяч метров высоты), насколько обычные горы возвышаются над долинами. Это было потрясающее зрелище – величественный массив, в присутствии которого все остальные казались невысокими и явно находившимися в услужении у гиганта.
При посадке лётчики совершили ошибку и пошли на повторный разворот. Мой желудок и кишечник, опалённые многодневными горениями огней солнечного сплетения, заселённые какой-то ужасной боевой, явно патогенной флорой, бунтовали и требовали срочного избавления от всего содержимого сразу. Я держался изо всех сил, чтобы не допустить конфуза. Так что посадка для меня была просто незабываемой.
Непал встретил ярким синим солнечным небом, досмотром на таможне и новой платой за визу. Оказывается, когда я прилетел в Непал первый раз с желанием проследовать в Тибет, надо было брать визу транзитную, так гораздо дешевле.
Но деньги ещё оставались, так что расстраиваться повода не было – не последние.
Быстро добравшись до «Синей птицы», в которой жил до отъезда в Тибет, я порадовал портье разросшейся бородой. В связи с началом туристического сезона, цены на номера поднялись вдвое, но делать нечего. Лечение решил оставить до России. Несколько дней на покупку сувениров, и – в Россию. Но улетать страсть как не хотелось.
Случайно наткнулся на евреев, только что вернувшихся из Таиланда. Они огорошили меня:
- Да у вас там в России вовсю идёт война!
- Что?
- Взрывают жилые дома, танки на улицах, в Чечню введены регулярные войска, люди в панике!
- Ни фига себе...
- Да уж, пока тебя не было, мир изменился...
Пора было собираться домой.
Но что же всё-таки переменилось во мне по возвращении в Непал? Я понимал, что в Москве изменения будут ещё сильнее, но в том же направлении.
Во-первых, в Непале ощущения Махатмы стали ещё слабее, смазаннее. То есть они были так же реальны, но ощущения Беспредельности уже не затапливали сознание и не дарили смыслами. Я понимал, что, когда прилечу в Москву, эти моменты счастья совсем ослабнут. Единственное, что радовало, так это общий фон безбрежного счастья.
Во-вторых, казалось, Откровения так сильно пропитали меня, что моим нормальным состоянием было ощущение полёта и света. Не было ничего такого, что могло бы омрачить мою жизнь просто потому, что свет и счастье покрыли собою все неприятности. Таким счастливым и устремлённым, знакомым с Миром Махатм я вернулся в Россию.
Что же пожелал мне Махатма в дорогу, с каким напутствием отправил?
Я помню его грустный взгляд. Он знал, что мне будет непросто. Но необходимость продолжения земных дел и отдачи земных кармических долгов предполагала жизнь в России, а не в Тибете.
Я знал, что семь лет после инициации необходимо прожить жизнью простого человека, без всяких намёков на исключительность. Встреча с Махатмой – это скорее аванс. А вот пройти после этого всевозможные испытания в условиях обычной жизни, как бы одному, как бы в небрежении и не растерять этот Свет и эту мудрость – вот что сложнее всего.
Я знал, что семь лет за мною будут наблюдать пристально, взвешивая на весах высшей справедливости каждую мою мысль, оценивая меня как будущего сотрудника, как это было со всеми моими предшественниками. Я знал, что спустя семь лет во мне поднимется волна сердечной тоски и что навстречу ей понесётся волна Зова. И что, когда они встретятся, Махатма появится из небытия и сердце моё обретёт утерянное за семь лет одиночества счастье. И если это произойдёт, то ещё более сложная жизнь ожидает меня – быть сотрудником Махатмы, самая сложная жизнь из всех. Я знал всё это, но был очень молод, чтобы мыслить категориями многих лет, так что мои планы дальнейшей жизни можно было описать так: «просто жить».