Вскоре показался яркий свет, лившийся из обширной пещеры, в которой людоеды праздновали свои пилу-пилу. Пещера была сталактитовая, почти круглой формы и такой красоты, что смело могла поспорить с иными прославленными пещерами всего мира. Сплошь выложенная самой природой дивной мозаикой из минералов всевозможных пород и цветов, ослепительно сверкавших при свете многочисленных факелов, воткнутых во все щели среди массы пестрых и причудливых форм сталагмитов, эта пещера представляла сказочно-прекрасный вид.
Посредине был природный бассейн, наполненный водой, а в его центре, на выступе скалы, высился грубо вырезанный из дерева истукан, изображавший бога Тики. Сидя с поджатыми под себя ногами и скрещенными на толстом животе руками, истукан тупо таращил свои огромные глаза, во впадины которых были вставлены какие-то зеленоватые камни, и ухмылялся своим широчайшим ртом. На его бесформенной голове красовалась четырехугольная шляпа, грубо сплетенная из соломы.
Вокруг бассейна, имевшего не менее ста метров в поперечнике, усердно плясало несколько десятков дикарей, ударяя палицами о сталагмитовый пол пещеры. Танцоров окружало несколько сотен зрителей, в числе которых были женщины и дети.
Невообразимый шум, производимый барабанщиками, флейтистами и певцами, и неистовые крики толпы поощряли плясавших.
— Что такое! — шепнул Ульоа молодому человеку. — Любая слабонервная дама через минуту упала бы в обморок от этого «концерта». Но где же, однако, наш бедный Ретон?
— Разве вы его не видите, дон Хосе? — отозвался молодой человек.
— Вон он посредине бассейна… По ту сторону идола, в клетке. Ульоа подвинулся немного вперед и действительно увидел на противоположной стороне, перед идолом, бамбуковую клетку, в которой сидел несчастный старик со скрученными назад руками.
— Бедный мой друг! — взволнованно прошептал Ульоа. — Какие мучения должен ты терпеть!
— Нельзя ли как-нибудь предупредить его о нашем присутствии здесь, чтобы хоть немного ободрить в эту ужасную минуту? — спросил молодой человек.
— Невозможно! — возразил Ульоа. — Малейшая неосторожность с нашей стороны — и мы погибли.
— Да, дон Хосе, вы правы… Этих дьяволов слишком много. Едва ли мы сладим с такой ордой. Что вы думаете предпринять?
— Погодите, мой друг. Пусть они сначала досыта или, вернее, до полного изнеможения набеснуются, тогда мы и удивим их. У меня уже готов план… Долго еще может продолжаться это удовольствие? — спросил Ульоа у старшего канака.
— Нет, вождь, сейчас будет конец, — ответил тот. — Вон уже и жрец идет, который должен совершить жертвоприношение богу Тики.
— А, вижу, вижу! Ну хорошо, подождем еще минуту, а потом, как только я выстрелю, стреляйте и вы, дон Педро, а ты, Математе, бросайся в суматохе освобождать моего белого друга. Остальные же воины пусть рассыплются в разные стороны и как можно громче кричат, чтобы этим людоедам показалось, будто нас целые сотни.
Пляска прекратилась. Измученные, с ручьями пота, струящегося по лицам, плясуны и плясуньи гурьбой двинулись вместе с музыкантами, певцами и зрителями вслед за жрецом, шествовавшим торжественным шагом к бассейну.
Жрец был безобразного вида старик с морщинистым лицом, покрытым точно солончаковой корой от постоянного злоупотребления крепкой настойкой из особого рода хмельных кореньев и черного перца. На руках и ногах у него не хватало по нескольку пальцев, съеденных проказой. Длинные седые курчавые волосы были собраны на затылке в пучок, переплетенный шнурком, унизанным человеческими зубами, а самая голова была обвита ниткой крупных разноцветных стеклянных бус.
За жрецом следовали четыре рослых молодых воина, с трудом несших тяжелую деревянную колоду, в которой, очевидно, что-то заключалось.
— Что это они несут? — полюбопытствовал Ульоа.
— Тело нашего вождя, убитого тем белым, который теперь занял его место, — ответил пленник.
— Ведь ты говорил, что ваш убитый вождь давно похоронен?
— Да, его похоронили на вершине вот этой горы. А теперь, когда белый удалился отсюда, жрец приказал вырыть тело вождя и доставить сюда. Вот в честь его и хотят принести в жертву белого пленника
— А-а! — протянул Ульоа. — Ну, мы еще посмотрим, удастся ли им это!
Между тем колода с останками убитого Рамиресом вождя, при благоговейном молчании только что бесновавшейся толпы, была донесена до бассейна и поставлена перед идолом, после чего с нее сняли крышку. В колоде оказался почти совершенно разложившийся труп, тотчас же распространивший сильное зловоние.
Жрец три раза низко поклонился праху вождя, бормоча какие-то непонятные слова. Женщины подняли пронзительный вой и принялись расцарапывать себе до крови лицо, руки и грудь небольшими раковинами с острыми краями. Воины стояли молча и неподвижно, не сводя глаз с тела вождя.
Но вот по знаку жреца женский плач и завывания разом смолкли. Вслед за тем жрец сбросил с головы подвязанную косу вместе со всеми украшениями и, потрясая топором в направлении клетки с пленником, громким голосом троекратно произнес формулу мести.
— Ну, теперь больше медлить нельзя, вождь, — шепнул капитану | пленный кети, — сейчас начнется жертвоприношение.
Бледный, с крепко стиснутыми зубами, Ульоа прислонил дуло карабина для более верного прицела к сталактиту возле себя, молодой Бельграно тоже приготовился стрелять вслед за Ульоа, если бы тот промахнулся. Оба метились в жреца, без которого жертвоприношение не могло состояться. Канаки и нуку, со своей стороны, также ожидали только знака капитана, чтобы броситься на своих исконных врагов — кети.
Момент был трагический. В обширной пещере царило полное безмолвие. Начертив в воздухе топором ряд каких-то таинственных знаков, жрец направился к клетке с пленником и остановился перед ней, видимо, наслаждаясь ужасом, отражавшимся на лице и в глазах жертвы. Потом жрец одним взмахом топора разрубил крепкую бамбуковую преграду и, держа в правой руке топор, левой рукой схватил за шиворот злополучного пленника и вытащил его из клетки. Но тут произошло нечто совершенно неожиданное. Собрав всю свою силу, бравый боцман вдруг вырвался из руки жреца и принялся осыпать его целым градом ударов кулаками по чему попало.
— Браво, Ретон! — крикнул Ульоа. — Хорошенько отделай эту старую обезьяну!
Пораженная таким необычайным зрелищем, толпа не шевелилась и безмолвствовала. Пользуясь этим, боцман схватил довольно увесистый кусок сталактита и принялся им обрабатывать жреца, который, выронив из руки топор, беспомощно стоял перед наносившим ему удары моряком.
Наконец последний, бросив камень, с такой силой ткнул ногой в отвислое брюхо жреца, что тот упал навзничь и, катаясь по полу пещеры, принялся испускать пронзительные вопли.
Только теперь опомнилась толпа. Несколько человек бросились было поднимать старика, но тот, пристыженный своим падением, сам поспешил подняться на ноги. Однако едва он успел немного выпрямиться, как меткая пуля Ульоа вновь заставила его упасть, и уже навсегда. Вслед за капитаном выстрелил и Бельграно. Гул выстрелов, усиленный отзвуками пещеры, произвел на устрашенную толпу впечатление внезапного громового удара.
Дикари в паническом ужасе заметались по обширной пещере и бросились к выходу, как стадо испуганных животных, опрокидывая и давя друг друга. Женщины и дети с отчаянными визгами и криками бежали впереди.
Ульоа, Бельграно и Математе пускали выстрел за выстрелом по улепетывавшей со всех ног толпе, воображавшей, что на нее напали сами боги грома и молнии.
По первому выстрелу Ретон понял, в чем дело, и поспешил в ту сторону, откуда раздался этот выстрел.
— Капитан! — Дон Педро!.. Спасители мои! — радостно бормотал старик, так чудесно избавленный от смерти в самый критический момент, когда, казалось, уж неоткуда было ожидать помощи.
— Бравый мой Ретон! Дорогой друг! — восклицал, в свою очередь, Ульоа, порывисто кидаясь навстречу старику по опустевшей уже пещере. — Как я счастлив, что мне удалось наконец вырвать тебя из когтей и зубов этих дьяволов!
Взволнованные до глубины души, оба моряка крепко обнялись.
— Обнимите и меня, боцман! — вскричал Бельграно, подходя к старику, когда тот высвободился из объятий капитана.
— О, сеньор Бельграно! С радостью!
— А ваша сестра?
— В полной безопасности, — ответил за молодого человека Ульоа и тотчас же прибавил: — Уберемся поскорее отсюда. Эти дьяволы, пожалуй, опомнятся и вернутся, чтобы отомстить нам за своего старого урода. Ноги еще служат тебе, Ретон?
— Действуют, капитан. Клетка была большая, и я мог вытягивать их, так что они нисколько не пострадали. На радостях я, пожалуй, пропляшу на них не хуже этих дикарей.
— Ну и отлично, тогда следуй за нами, друг. Идем!
И он хотел было направиться к проходу, по которому они пришли сюда, но Математе, успевший уже осмотреть его, остановил капитана.
— Там больше нельзя пройти, вождь! — доложил он. — Вода в канале так поднялась, что залила весь проход. Наш проводник указывает еще на один боковой проход. Он шире и выходит прямо в кустарник на откосе холма.
— Что же делать! Попробуем пробраться по этому проходу, если нельзя по первому! — согласился Ульоа, не дослушав доклада до конца. — Идемте скорее! Я больше ни одной минуты не желаю оставаться здесь.
Отряд вслед за проводником двинулся по боковой галерее. Проход оказался настолько широким, что по нему можно было идти по двое в ряд; он не имел таких крутых изгибов, как первый. Лишь изредка попадались огромные сталактиты, преграждавшие путь, но их не трудно было прорубать: из-за своего сравнительно недавнего происхождения они не обладали особенной твердостью.
Было недалеко уже до выхода, судя по несшимся навстречу струям свежего воздуха, как вдруг Математе остановился и стал нюхать воздух.
— В чем дело? — не без тревоги спросил Ульоа, шедший вслед за ним и проводником с факелом в руке.
— Дымом запахло, вождь.
— Дымом? Да, действительно пахнет. Откуда же это?
— Должно быть, мои соплеменники разложили перед самым выходом костер, — высказал свое предположение проводник. — Я опасался этого, но думал, что они не догадаются сделать это так скоро и мы успеем пройти.
— Догадались, значит, черти! — воскликнул Ульоа. — Как же нам теперь быть? Куда деваться? Дым заполняет уже весь проход. Дышать становится трудно. Мы совсем можем задохнуться. Ах, черт возьми! Это что еще такое? — воскликнул он, хлопая себя свободной рукой по лицу, шее и другой руке, в которой держал карабин и факел. Что-то вдруг укусило и жжет, как огнем.
— И меня тоже! — заявил Бельграно, яростно отбиваясь от целой тучи напавших на него мошек.
— Это поие! — ответил испуганным голосом Математе. — Они залетели сюда, а вылететь назад не могут из-за дыма. Они так же страшны, как огонь. Нужно скорее идти вперед. До выхода всего несколько шагов. Может быть, мы успеем расшвырять костер кети, а их самих разогнать выстрелами.
Судя по густому, удушливому и едкому дыму, дикари жгли перед выходом кору с мелаленкового дерева, богатого особенной, очень едкой смолой.
Ульоа решил последовать совету старшего канака, тем более что тот уже бросился вперед. За ними поспешили и все другие дикари, которые, будучи без одежды, особенно сильно страдали от ядовитых укусов свирепых мошек, способных кого угодно довести до полного отчаяния.
Воздух, к удивлению беглецов, вдруг очистился от дыма, последняя туча которого пронеслась дальше в пещеру, а новой не последовало. Мошки тоже исчезли.
Ульоа и Бельграно остановились и прислушались. Снаружи не было слышно никаких звуков. Ульоа окликнул Математе и, когда тот подошел, спросил его, что он думает об отсутствии дыма.
— Это костер, должно быть, догорел, и они отправились за корой, чтобы развести новый, — ответил канак.
— Плохо дело! — проговорил Ретон. — Меня-то спасли, а теперь вот и сами попали в засаду.
— Математе, нужно скорее заделать это отверстие так, чтобы сюда не могли проникнуть новые тучи проклятой мошкары и дыма, — распорядился Ульоа. — Этот путь для нас теперь бесполезен и даже опасен. Поищем другой.
Под руководством старшего канака его брат и двое нуку живо воздвигли из разбросанных вокруг камней плотную преграду, которая могла противостоять любым воздействиям извне.
— Дон Педро, — продолжал капитан, — оставайтесь здесь с Котуре и четырьмя воинами нуку на страже. В случае чего-либо подозрительного дайте мне знать выстрелом.
— Хорошо, дон Хосе, — ответил молодой человек. — А вы что намерены предпринять?
— Я с Математе и остальными отправлюсь на разведку по главному проходу. Посмотрим, что еще задумал неприятель. Если окажется возможным, мы проложим себе путь силой. Эти людоеды все еще сильно боятся огнестрельного оружия-
— Как бы они не заделали и главный выход, — заметил Бельграно.
— И я опасаюсь того же.
— Каким же образом мы тогда выберемся из этой ловушки?
— Что-нибудь придумаем. Ретон, иди и ты с нами.