Агупты — египетские рабы, переселённые в болгарские земли во времена римского владычества. Ими пользовались для работы в подземных рудниках, а также как опытными кузнецами и слесарями.
Балцак сохранил своё наследственное родовое ремесло. Только вместо того, чтобы выковывать шлемы и мечи, он довольствовался изготовлением подков для мулов, и того, что он зарабатывал, хватало ему и его животным.
О нём местное население рассказывало легенды. Для окрестных жителей Балцак был чем-то вроде колдуна. У него был ручной волк и к нему в хижину часто приходили спать медведи, а медведицы приводили к нему во двор медвежат поиграть.
Одноглазый Балцак знал тайны многих целебных трав, успешно лечил самые страшные раны и умел говорить так, что птицы ему отвечали, а волк выходил к нему из своей норы.
Профессор познакомился с этим агуптом в первые же дни после своего приезда. Второй раз он встретил его случайно и сблизился с ним на почве общего интереса к растениям. Агупт увлёкся исследованиями естественника и стал ему помогать.
Они должны были встретиться в девять часов вечера на берегу протекающего здесь небольшого, но бурного прозрачного потока, пересекавшего своими извилинами самую живописную часть леса и носившего поэтическое название «Серебряный ручей». Хотя условленный час встречи давно миновал, профессор направился в определённое место, уверенный, что Одноглазый его дожидается.
Профессор не ошибся в своем предположении. Балцак его ждал. Верный своему обещанию, он появился, будто вырос из-под земли, как только профессор просвистел условленный сигнал. Ростом он был двух метров, а в плечах — больше метра ширины. Он старался говорить тихо, но его голос гудел, словно из бочки.
— Наша гостья придёт, Балцак? — были первые слова профессора Иванова. Он старался рассеяться, прогнать из головы мучительные мысли.
— Её жизнь проста, товарищ профессор, — ответил агупт, — и, чтобы сделать жизнь веселей, она придёт. Выкупается в реке. У неё нет других развлечений. Мы, лесные жители, все такие.
Одноглазый агупт Балцак не отделял себя от лесных зверей. Более того, для него люди, жившие в горах, и звери в лесу имели одинаковую судьбу, жили одинаковой жизнью. Когда кто-нибудь убивал дичь, он говорил:
«Зачем ты её убил, братец? Почему ты не убил свою сестру в хижине, а её? Она ведь нежнее, безобиднее твоей сестры, ничем тебя не обидела».
— А если медведь почует нас, он на нас нападёт? — спросил профессор Иванов.
Одноглазый набил трубку табаком, но не зажёг её. Повертел её в руках и, почему-то тяжело вздохнув, ответил очень тихим голосом:
— Животное, товарищ, никогда не нападает на человека, кроме тех случаев, когда оно хищное и притом очень, очень голодное, так что от голода не знает, что делает. Для животных нет зверя страшнее человека, товарищ. А этот медведь очень добрый и кроткий. Я знал его мать.
Одноглазый снова вздохнул и посмотрел на небо. Луна разливала мягкий свет. Притихший лес, уснувшие деревья, тишина, эта чудная, необыкновенная лесная тишина в такие тихие вечера разнеживала душу, настраивала её на мечтательный лад, увлекала в воспоминания.
Сидя на стволе дерева, опершись на пастуший посох, одноглазый агупт выглядел каким-то лесным великаном, словно хозяином леса. Фигура его была крупна и узловата, как стволы окружающих деревьев.
— Его мать была редким животным, — продолжал он. — Стой, когда это было? Чабаны сказывали мне, будто видели в лесу белого оленя. Белого, как снег, с серебряными рогами. Захотелось мне его увидать, стал я искать его повсюду, днём и ночью. И вот, встретил.
— Правда, белого и с серебряными рогами? — шёпотом спросил профессор.
— И белого, и с серебряными рогами, товарищ. Дело было так. Привлек меня рёв оленей в лесу. Была пора их брачного периода. Нашёл я их. Вдруг и увидал. Он стоял в кругу, состоящему из самок, и самцы ходили вокруг и ревели. Потом столпились самцы вместе, стали бороться, играть, силой меряться. А он стоит среди самок, окружённый ими, красавец, ах, какой красавец, товарищ, и смотрит свысока, через самок, на своих соперников!
— Пленник женщин, значит! — засмеялся профессор.
— Не дай тебе бог, товарищ, попасть в такое положение, но дело так и было, пленник. Ан другое вышло. Вожак стада, крупный сильный олень, был что-то сердит на белого. Не знаю, может, стадо уже не хотело иметь его вожаком, может, выбрало уже в вожаки белого, не знаю, словом. Старый олень сердился, ревел, хотел прорваться через обруч, чтобы добраться до белого с серебряными рогами. Самки его не пропускали, самцы ревели, а старый отбегал в сторону, всё более раздражаясь. Наконец, он вдруг разогнался и невиданным прыжком оказался среди самок, рядом с белым. Начался бой. Самки разбежались, а остальные самцы прижали со всех сторон старого оленя, да начали его бодать отовсюду, так что он, в конце концов, свалился, поджав ноги.