Он избавил меня от ужаса, с детства угнездившегося в моем животе: давая мне грудь с кислым молоком, моя мать бросала, среди яростного воя, словечко «Воровка!»… Мне удалось пронзить каждую свою грудь двумя иголками в виде креста, чтобы подставить их бесстыдно под обожающий, нереальный поцелуй.
Наставник взглядом объяснил мне: «Если хочешь стать той, кто ты есть взаправду, сперва согласись, что твое тело заражено образом родительницы». Да, это так: моя мать, не сознавая, что жила в рабстве, в забитости, с ампутированным желанием, навязала мне свое поведение.
Наставник приказал мне поставить пломбу на клитор и вдеть четыре кольца в пахучие нижние губы. Когда я навеки избавлюсь от наваждения, отдав тело на произвол своих прихотей, — только тогда я должна снять их.
Мне следовало отыскать на его животе нужное место, вогнать туда длинную булавку, протыкая плоть, внутренности, вонзая еще глубже, до самого жизненного центра: отчасти это значит ласкать смерть, не пробуждая ее. В критический момент, когда Наставник достигнет высшего наслаждения от величайшей боли, из щелочки на его мужском органе вырвется белый, вязкий крик жизни.
Пока агонизирующие головастики семени ударялись о стены черного мрамора, ища несуществующий выход, внутренний голос сказал мне: «Когда теряется лицо, теряется страх».
Потеряв свое «я», я получила маску, и эта безличность стала для меня символом старинных традиций. Теперь я сравнялась с Наставником.
Наши языки сплелись, как слепые змеи, из глубины истории до нас дошли громовая дрожь мириад сердец, сорванных с вершины пирамид, и возбуждающий аромат людской крови. Я ощупала его фаллос с почтением, какое питаешь к орудию убийства. Он стал ласкать меня ацтекским языком, вскоре превратившимся в ланцет.
Под лицом, уже ставшим маской, я оставалась никому неведомой, окутанной спокойствием моего черепа. С моих пальцев исчезли лабиринты линий, словно сдутые настойчивым ветром. Поскольку я была пустой, словно чаша, вылизанная множеством языков, то могла заполучить в свою ладонь живой скипетр непонятной власти. Его сила пропитала мои клетки и сделала меня глухой к пению сирен старой морали.
Я, изведавшая, как жертва, каждую благословенную ступень боли, теперь могла стать палачом. Вот доказательство: я заканчивала обрезать свои нижние губы без посторонней помощи.
За моей спиной дух человека, раньше меня достигшего безличного наслаждения, побуждал меня устранить малейшую тень жалости, которая могла затмить жестокое солнце — им сделалась моя душа.
В полном учеников амфитеатре, где медицина показывала свой ядовитый лик, Наставник велел мне отрезать ему член, а затем вставить, как трофей, в мое лоно.
Итак, я была рядом с ним; он потрясал окровавленным скальпелем. Теперь его органы принадлежали мне. Собрание людей в масках, извращенных от чрезмерного знания, рукоплескало, ожидая свершения последнего ритуала.
С неодолимой силой я нажала ему на плечо — так, что колени его согнулись. Я заставила его коснуться лбом земли, запятнанной сгустками крови, спустила ему брюки, выставила на обозрение молочные ягодицы, сильно надавливая бедрами, изнасиловала его в зад, — тот раскрылся, как томный цветок с розовыми лепестками, навстречу вершащему справедливость копью.
Все закончилось. Я узнала наконец, что под масками множества людей скрывалось одно лицо: лицо моего отца… Мой живот понемногу засасывал отрезанный член, пока тот не превратился в вагину. Я больше не боялась быть взрослой. Девочка, владевшая мной, перестала управлять моей жизнью. Я сама стала Руководителем.
Хлыст, палка, булавки, расправа с чувствами, беспощадная суровость, — все это сделало из моей девочки современную женщину, свободную от слабости, сообщаемой воспоминаниями. Образы прошлого стали так же неважны, как сухие листья… В моей школьной программе значилась одна тема: обучение жизни. И был один преподаватель: я сама. Ежедневно я изучала одну фразу: «Сегодня — дисциплина».
Считая, что отправляют безжалостные ритуалы своих предков, они ступали на мой волшебный ковер, чтобы подчинить своей воле; мое повиновение было единственной доступной им радостью.
Коленопреклоненные, связанные веревками, они дрожали от страха передо мной, ибо знали, что я в любой момент, меняя правила игры, могу поглотить их души.
Отныне я могла пуститься в обратный путь. Хотя дверь была прочно заперта, стены начинали рушиться, предвещая крушение и реку обломков, которая унесет меня во внешний мир — мир других. Тело мое сочилось кровью. кровью мужского органа отца. Моим завершающим освобождением будет избавление от этого красного щита. Теперь я могла сама добиться неуязвимости.