- Ты тоже просишь помощи, - грустно произнес он. - А я надеялся от тебя услышать совет.
- Как мы можем советовать Творцам? - удивился Когаш. - О чем могу я думать в этом месте, насквозь пропитанном злом, кроме как надеяться на помощь свыше?
- Не ищи зла нигде, кроме как в самом себе, - спокойно сказал старец. - Никто не может тебя принудить или заставить, кроме тебя самого. Главное, чтобы ты знал, куда ты идешь - и куда можешь придти, если свернешь со своей дороги.
- Я шел сюда, - с надеждой произнес Когаш. - Я полагал, что здесь узнаю свое предначертанье.
- Возможно, - голос старца сделался беспечным. - Но ты точно так же мог его узнать в любом придорожном кабаке. Многие приходили сюда за тем же, что и ты - но они были глухи к себе; и, не найдя здесь ответа на мучившие их вопросы, оставались тут навсегда, неспособные смириться с подобной, на их взгляд, несправедливостью. Каждый день они требовали ответа - а когда им его давали, не желали с ним соглашаться, ожидая чего-то большего... Готов ли ты услышать то, чего не ждешь?
- Да, - ответил Когаш твердо.
- Ну, тогда я тебе ничего не скажу! - усмехнулся старец.
Когаш открыл было рот, чтобы выразить удивление - но старик вдруг пропал, только колыхнулась сомкнувшаяся вокруг завеса. Когаш хмыкнул, потом усмехнулся, потом вдруг рассмеялся раскатистым смехом. Он не знал, над чем он смеется: просто вдруг многое, представлявшееся ему таким важным, открылось перед ним в своем истинном облике. "Но если всякое зло - во мне, то и добро, наверное, тоже? Тогда по одному моему желанию зло, царящее в долине, вернется, откуда пришло". И в тот миг там, за стенами, что-то изменилось.
Мгла вокруг стала спадать. Теперь это была просто ночная темнота, и в прозрачном осеннем воздухе ясно прорезались лучи звезд, проникающие в храм через ряд высоких окон под крышей.
Когаш осмотрелся. Все вокруг говорило о давней заброшенности и покинутости. Пол покрывала толстым слоем пыль, мягкая, точно тканый ковер. В дальнем углу Когаш различил очертания сломаных стульев и обломки камней - наверное, там когда-то стоял жертвенник. "Но как могли воины править здесь ?" - не давал ему покоя вопрос.
Осторожно пробрался он по сгнившей лестнице на верхний ярус храма и заглянул в окно. И легким холодом коснулась его опавшая хмарь: он увидел, как перед тенями гор и деревьев промелькнула еще одна тень, призрачная и почти незаметная.
Спохватившись, Когаш бросился на поиски Хиршкена. Тот лежал на полу храма, упав все-таки с внутренней, а не с наружней стороны двери, и мирно спал. Вокруг него слегка вздымалась пыль, потревоженная дыханием. А за дверью снова промелькнула тень, неясная и тревожная.
"Духи ходят по долине. Духи незнанья". Когаш сел на пол рядом с Хиршкеном, подтянул колени к лицу и, скрючившись, решил уснуть, дожидаясь рассвета.
Он успел уснуть и проснуться - а ночь не кончалась, и по-прежнему светил серп месяца в западное окно. Точно время остановилось, лишь по-утреннему знобно стало в воздухе. "Что-то я сделал не так, - попытался он вспомнить свой разговор со старцем. - Раз он не захотел сказать мне всего. Или я, как и мои предшественники, жду чего-то слишком особенного, а на самом деле все гораздо проще?" Он чувствовал, как в нем что-то изменилось, но чувствовал и то, как много в нем осталось прежнего.
Яснее проступили черные обломки алтаря у дальней стены. Он подошел к ним и увидел, что алтарь не сам разрушился: он был разбит ударом меча, и сам меч, почти не зазубренный, торчал в одном из обломков.
Храм был заброшен гораздо раньше, чем остальная долина. Кажется, именно здесь произошло то, о чем спрашивал Когаш. Именно поэтому люди смогли обратить тайну, им недоступную, на службу своим вожделениям.
Резким движением Когаш выдернул меч из камня. И тут же ему послышались голоса, доносящиеся то ли из-за стены храма, то ли из дальнего темного угла.
"Видишь ли, неважно, что кто-то потеряет при этом душу - главное, что в итоге мы получим непобедимую армию", - говорил один голос, спокойный и уверенный. "Есть доблести превыше воинских", - возразил второй, но не слишком убежденно.
"Какие? - презрительно хмыкнул первый. - Те, о которых говорят торговцы, боящиеся вида крови? Или жрецы, увязшие в книгах и забывшие, как выглядит меч? К чему будет нужна вся их премудрость, когда придет время защищаться? Тот, кто останется победителем и уцелеет в бою, тот и докажет свою правоту. И этому нечего возразить".
"Может быть, - печально согласился второй. - Но не воображай себя творителем судеб. Для потомков останется не твоя воинская доблесть, а дома, книги, тонкие ткани и удивительный путь мысли, умение исцелять болезни и готовить вкусные блюда. А мы, простые солдаты, всего лишь призваны стоять на страже наших домов, дабы кто-то, решивший, как и ты, что только победитель имеет право решать, как жить, не нарушил нить жизни наших близких."
"Значит, если не будет нас - не будет и наших близких, и наших потомков, для которых должны остаться те вещи, о которых ты с таким восторгом говорил, - насмешливо произнес первый; но голос его слегка утратил уверенность. - И только тот, кто может это защитить, смеет называться достойным жизни, только он может уважать себя и считать, что живет не напрасно."
"Нет, - вновь возразил второй. - Не тот, кто может защитить, но тот, кто может сохранить. На поле брани ли отстаивая свой образ мыслей и жизни, или уходя в горы от разорителей - и унося самые ценные свои умения и знания, или даже переходя на службу победителям - и порабощая их своим умом, - но он сохранит свои ценности. А, в общем-то, ты прав, те, кто не смог сохранить себя - наверное, ничего ценного и не представляли. Только ты здесь - всего лишь орудие судьбы, указующей зазнавшимся в своей мудрости людям, что не то считают они важным и не там ищут свой путь. Не ты - вершитель судеб и носитель истины, а те, кто уцелеет от твоей поступи. И они, когда о тебе и память изгладится, будут по крупицам восстанавливать прошлое и, быть может, вспомнят давно забытого покорителя народов, тщившегося свою славу сделать вечной".