Почему мне вновь так больно от прозвучавших слов? В горле стоял ком. Моя рука нашла ладонь Люция на моей талии и крепко сжала её.
– Все мысли оказались лишь о том, что с Майей случилась беда. До или после посещения склепа. И первым делом мои воссозданные вороны отправились прочёсывать окрестности.
– И тогда ты отыскал меня в Тронге, – прошептала за него, вспомнив ворона, заглядывающего в окно во время первой встречи и разговора с Сезаром.
– Верно, – в голосе звучала улыбка, и объятия стали чуть крепче. Но этого оказалось мало. Руки Люция исчезли с моей талии. Когда же я перевернулась с бока на спину, чтобы посмотреть, что случилось, див навис надо мной, уперев руки в постель по обе стороны от моей головы.
Наклонившись, он поцеловал меня, захватывая губы так страстно, будто терзая и опаляя дыханием. С тихим стоном Моран едва связно прошептал:
– Что же ты со мной делаешь?
Отпрянул он рывком, отклонившись и возвращаясь на своё место.
– Теперь точно спать, – пробормотал он. Я же почувствовала толику раздражения, от столь резкого нападения и такого же стремительного отступления:
– Ну теперь мы уж точно уснём, – прозвучало как упрёк.
В итоге меня выручили годы медитации и очистки сознания от лишних мыслей. Не сразу, но я всё же уснула – без кошмаров, однако сном неглубоким и урывчатым. Каждый раз, ненадолго выплывая из объятий забытья, я прислушивалась к себе, понимая, что нахожусь в реальности. Похоже, Теневой Люций потерял возможность влезать в мои сны, и все его старания дотронуться и оставить метку оказались напрасны. Мне никак не удавалось поверить в это до конца; я всё время искала подвох.
Затем мысли плавно перетекли к Самаэлю. Их сопровождали мимолётные сны: его падение, чёрная тень на обсидиановые шипы и море крови. И раз за разом звучала фраза: «Интересно, если бы ты знала, кто я, говорила бы точно так же?»
«И кто же ты?» – вновь и вновь спрашивала я, будто могла получить ответ.
Хотя кое-что я могла утверждать точно: он такой же, или почти такой же, как Алель и Миккель. Если Алель – бывшая владелица Светлого Сердца, то, возможно, Самаэль – тот, кто его открыл?
Создатель, владевший сразу двумя сердцами? Тот, кто тысячелетие назад открыл Первый Раскол, терзающий Дэвлат? Пока что это казалось самым логичным ответом. Ведь если есть та, что установила защитный купол, обязательно должен найтись и тот, кто его открыл.
И лучше узнать правду до того, как мы покинем Северный орден. Люций ясно дал понять, что отбытие произойдёт сразу после того, как Айвен спровоцирует новые воспоминания.
«Значит, времени уже совсем не осталось», – отчётливо осознала я, глядя в расписанный звёздами потолок спальни.
XXI
Отвращение и гнев
В юности Фредерик Сорель чаще всего вызывал у меня раздражение.
В годы его учёбы в Академии Снов он был слишком никчёмен и очевиден в своих кознях.
Ещё меня раздражало то, как он пользовался привязанностью Сары, пытаясь ею манипулировать.
Но однажды мне захотелось хорошенько ему врезать.
И если бы в то время Пшеница не находился уже слишком далеко, я бы определённо так и поступил.
Айвен испытывала мрачное спокойствие перед предстоящим нелёгким делом. Волнение, которое, казалось бы, полагалось чувствовать, исчезло ещё в юности, вытесненное часами практики под надзором Изабель. Даже спустя десятилетия дэва, похоже, не потеряла хватки. Это вызывало у Айвен досадную усмешку.
«В конце концов, мама добилась того, чего хотела», – то и дело проносилось у неё в голове.
Она передала знания и навыки, которые стали частью Айвен, будто впитались в саму плоть и кровь. Как и воспоминания о тех даэвах, которые, побывав в лаборатории матери, покидали её уже другими. Удобными. Помнящими лишь то, что было выгодно Ордену и его главе. Иногда при этом теряя самих себя. Ведь что делает нас собой, как не наши воспоминания?
Изабель же нередко одолевал особый азарт – она всегда гадала, как далеко сможет распространить своё влияние. Было что-то садистское в том, как она любила использовать на ком-то свой дар. Каждое воздействие и итоговый результат точно приносили матери удовольствие.