VI
Сорванные цветы
Когда я вытащил Сару из Раскола, то не хотел, чтобы об этом стало известно.
Доверился лишь единицам, ведь они имели право знать.
Но теперь, спустя много лет, их сочувствие, приправленное осуждением, невольно заставляет сожалеть о том решении.
Я верю, что моя Святая откроет глаза.
Остальные же, похоже, свою веру давно потеряли.
Я не виню их. Даже мне порой трудно.
Должно быть, это логичный исход.
Минуло несколько дней в лагере у озера Спокойствия. Наш год обучения вёл почти все занятия у шестнадцатилетних даэвов. Престарелые наставники иногда появлялись на нашей стороне лагеря, бродя, как сонные мухи. Но основную дисциплину поддерживали двое – светлая дэва в возрасте и Камден, тот теневой див, который при моём первом посещении лагеря бегал за нами с розгами. И поныне мужчина не избегал телесных наказаний, ещё по прибытии предупредив нас, что всех провинившихся можно вести к нему и он научит их уму-разуму.
Его методы были варварскими и пришлись мне не по душе. К тому же наставник отличался злопамятностью, раз мне было поручено большее количество учебных часов. А учитывая, что наши успехи здесь влияли на итоговую оценку в Академии Снов, права на ошибку не оставалось.
Светлая дэва инициативы не проявляла, полностью положившись на своего ревностно исполнявшего обязанности коллегу.
Но помимо проведения занятий у молодых даэвов, наш год обучения постоянно занимался тренировками. И начались они спустя два дня с внезапным приездом в лагерь ещё одной наставницы, которая часто появлялась в этих краях, – Агаты Бланшар. К этому времени она коротко остригла свои светлые волосы, а к серповидному тонкому шраму прибавился ещё один, продолговатый – у виска. Поговаривали, на её ключицах уже было больше двенадцати звёзд из сока морозии. Дэва была примером воина, бесконечно странствующего ради охоты на тварей. Преподавать в лагерь она заглянула всего на несколько дней, совмещая при этом отдых и сон в удобной постели перед очередной охотой.
Поэтому тренировки с ней, как я считала, были на вес золота. Некоторые из моих сокурсников придерживались иного мнения, другие относились смиренно и покорно, как к остальным занятиям, но нашлись и те, кто, как и я, испытывал воодушевление.
– Как же тебе нравятся её занятия, – заметила Айвен, присев отдохнуть и кивая в сторону наставницы. С виска Ларак стекала капелька пота вместе с крупицами пыли, поднимавшейся на тренировочной площадке.
Агата Бланшар критически наблюдала за очередным поединком.
– Ты её на танец, что ли, приглашаешь? – процедила наставница, недовольно цокнув.
– Нет, – выпалил запыхавшийся Ной.
– А я думаю, да. Иначе почему, когда ты уклоняешься, так сильно выносишь корпус вперёд? Ещё немного – потеряешь равновесие и сам упадёшь на клинок. – Заметив ухмылку Ирис, которая злорадствовала над противником, наставница прошлась и по ней: – Дэва, вы чем-то болеете и поэтому боитесь прикасаться к другим?
– Нет, не болею.
– Точно? Может, тебя влюблённость посетила?
Ирис скривилась в отвращении.
– Тогда почему шарахаешься от него? – продолжала Агата. – Только что он открылся. Надо было бить. Даже удар кулаком будет действенен в подходящий момент. В бою используется не только меч. Но ты отскочила от него, будто он прокажённый.
– Он весь грязный, я не хотела… – Ирис резко замолкла, видя, как лицо наставницы становится нечитаемым.
– Так мы чистюли, – елейным тоном протянула дэва. – Ах, теперь всё ясно. Поразительно. – Она подняла руку, окончательно остановив бой, и приблизилась.
Назревала буря. Все вокруг тренировочной площадки затихли. В ярких карамельных глазах Ирис мелькнула осторожность, но привычное высокомерие не исчезло. Она едва заметно подняла подбородок.
– Просвети меня: почему ты одной ногой уже на третьем курсе, а всё ещё боишься испачкаться? Как охотиться собираешься? Голову ревенанту не отсечёшь, тоже боясь испачкаться? Она к тому же ещё и воняет, ты в курсе?
С каждым словом Ирис нервничала всё сильнее:
– Да не буду я охотиться на этих проклятых тварей! Выйду замуж за кого-нибудь с высоким положением и буду растить наших детей. И не надо мне никаких подвигов! – Она глянула на шрамы Агаты. – Вся эта работа – грязная и неблагодарная!
Тишина стала звенящей. Даже те, кто не следил за драмой, теперь не могли её игнорировать.