Лицо моего отца сохранилось лишь в памяти. Но она была ненадёжной. Я уже не знала наверняка, какие черты реальны, а какие домыслила сама. Всё же, когда он умер, мне было совсем немного лет.
Когда его облик растворится во времени, у меня останется ещё на частичку меньше от него. В этот момент я даже жалела, что похороны людей запрещены.
– Ты её видела в последних воспоминаниях? – спросил Сезар, когда мы достигли нужного места.
Я склонилась, голыми руками смахивая крупицы земли с надгробной плиты.
– Да, – быстро кивнула я. – Она была немногим старше тебя.
Я помнила, как она меня подловила и после, при первом откровенном разговоре, уверенно заявила: «Сара, мы обязательно подружимся».
– Она была смелой и доброй. Конечно, немного нахальной… – прошептала я, резко посмотрев в небо, которое проглядывалось меж длинных, устремленных вверх сосен. Глаза становились влажными, а я не собиралась плакать. Вряд ли Разию обрадовал бы этот факт. Да и слёзы в своей сущности бесполезны. – И умерла слишком молодой.
Поэтому я глядела в небо, не давая влаге скатиться и ожидая, когда сиюминутная слабость минует.
Сезар хранил молчание. И верно. Сейчас любые слова оказались бы лишними.
Мне казалось, он и пошёл со мной только из страха, что я вновь потеряю сознание. Даже непривычно, что требую столько внимания от других. В конце концов, я не умерла бы, если бы пролежала на земле хоть целые сутки. Я не нуждалась в такой заботе, но пока не могла её отвергать. Возможно, когда всё наладится и пройдёт достаточно времени с моего пробуждения, все окончательно привыкнут к тому, что я жива. Но сейчас отталкивать было бы слишком жестоко.
Впрочем, с изменением дара я стала порой слишком чуткой к чужим чувствам.
Взгляд вновь вернулся к надгробной плите.
Разия Моран
12-й месяц 1205 года – 4-й месяц 1223 года после открытия П. Р.
Внизу, у самого края, была надпись на фларканском. И мне потребовалось некоторое время, чтобы её перевести. Молчаливо подбирая подходящие слова, я наконец составила благозвучный вариант:
«Отдал бы всё, чтобы вернуть тебя. Отдам всё, чтобы отомстить».
Не возникало никаких сомнений в том, кто оставил эти строки. Учитывая, как мало даэвов могли их прочитать, это уже являлось доказательством. И ещё мне показалось, будто они были обещанием самому себе.
Интересно, отступился ли Люций от стремления отомстить? Или посчитал, что уже сделал это? А может, ещё не довел дело до конца?
Я обязательно собиралась спросить, ведь никак не могла перестать думать обо всех погибших в прошлом.
Перед глазами стояло лицо Разии – взгляд её серых проницательных глаз, моменты их переругиваний с Юлианом Айешей, широко распахнутые глаза в те мгновения, когда ей было страшно. Дэва не показывала своей тревоги, но я ведь всё чувствовала.
Чуть больше семнадцати лет… Как же мало.
Смерть Разии обратилась открытой раной. Последнее воспоминание стало слишком болезненным.
– Думаю, нам пора, – наконец сказала я, собираясь уходить. Но когда я уже было повернулась, взгляд упал на разбитый огромный камень в глубине погоста. Он сверкал в лучах поднявшегося на небосводе солнца, его острые грани напоминали чёрное стекло, которое, если долго вглядываться, в своей глубине отдавало красным.
Это заставило вновь прокрутить в памяти разговор за завтраком. Это Коэн обманул Разию, и она сняла защиту?
Оказалось, сложно даже представить, каким был обман. Тем летом, ещё будучи в юном возрасте, Разия Моран вовсе не отличалась наивностью и, наоборот, могла похвастаться проницательностью и умом. Коэн же, наоборот, всегда казался мне слишком поверхностным и незамысловатым.
«Только если кто-то не придумал план обмана за него…» – подсказал внутренний голос.
«Разумеется, – вдруг получила я ответ – плавный, язвительный шёпот прямо в моей голове. – Этот пустоголовый кретин был идеальной куклой в чужих руках».
Взгляд метнулся к теневому кольцу на пальце, но от него не исходило ни холода, ни ощущения силы – оно полностью молчало.
Будто по щелчку пальцев, мир перед глазами подёрнулся серой поволокой. Всё вокруг стало холодным и точно безжизненным. Тьма в моём теле, полноправно соседствующая со светлой силой, за шкирку выдернутая на поверхность, холодом разлилась по коже. И в этой серости, будто отражением на водной глади, возникла полупрозрачная картина: небольшая комната в полумраке, на стене виднелась незамысловатая кухонная утварь, у потолка висела старая, куцая веточка лаванды. Это был простой человеческий дом.