— Думаю, она благодарила небеса, ведь ее возлюбленный супруг отныне обрел покой, — уверенно сказал господин Розеншал, когда мы шагнули к продолговатому озерцу, по глади которого кружили белоснежные лебеди.
Я кивнула, пусть и с сомнением.
— Позвольте теперь расспросить вас о метке на запястье. — Руну точно прожгло огнем. — Вы предназначены лорду Теней?
— Да, — не стала скрывать очевидного.
— Знаете, совет особенно смущает тот факт, что вы обручились с враждебной расой. Поверьте, лично я не имею ничего против жителей Пограничья, но архимаги нынче жутко консервативные, и им кажется, все ваши беды исходят именно от союза с тенями. Потому вопрос: было ли ваше желание искренним и основанным на доводах сердца и рассудка?
Я потупила взгляд, не в силах ответить. Нет, мое желание не было ни искренним, ни разумным. Меня вообще никто ни о чем не спрашивал.
Вдруг голову словно окунули в кипяток, виски прокололо тысячей острых игл. Я потеряла равновесие и свалилась прямо к ногам господина Розеншала, закрывая налившиеся свинцовой тяжестью веки.
Какой странный сон…
Три миниатюрные служанки, лица которых я различала смутно, раздевали меня. Сначала распустили корсаж, стянули рукава. С трудом подняв занемевшее тело, сняли платье через верх. На секунду голова запуталась в юбках. Следом они взялись за волосы и, расчесав их гребнем, уложили прядями на грудь. Было зябко. Я силилась открыть рот, чтобы спросить, что происходит, но губы не слушались.
А потом надо мной склонился господин Розеншал. Пахнуло удушливой сладостью и чем-то едким.
— Здравствуй, Аврора, — сказал он, поцеловав меня в лоб. Его губы, холодные как у мертвеца, оставили мокрый след. — Скоро ты будешь дома.
Костлявый палец провел по моему подбородку, коснулся ключиц. Я моргала и не могла даже мотнуть головой. Язык прирос к нёбу. Липкий страх полз по позвоночнику к затылку.
— Не плачь, золотце. Дай мне капельку своей замечательной крови.
В его пальцах появилась игла. Укол был болезненным, но быстрым.
— Вот и все. — Господин Розеншал вновь склонился к моему лицу. — Спи, Аврора.
Звуки стихли, следом размылись краски.
И лишь сладость, вонючая и липкая, витала в воздухе. А со стен комнаты на меня смотрели пустыми глазницами десятки черепов в банках.
Я проснулась поздним вечером, когда солнце уже спряталось за макушками деревьев и город затих, сморенный усталостью. Волна тошноты подкатила к горлу. Меня рвало желчью прямо на шелковые простыни. Лоб горел, чесались глаза. Я заболевала, и дурманная слабость расползалась по венам и артериям. Ватные ноги подкосились, коснувшись пола. Встать я так и не смогла, лишь запуталась в балдахине и бессильно завалилась на бок.
На прикроватном столике стоял серебряный колокольчик. Не сразу дотянувшись, я позвонила в него, и уже через секунду, будто ждала у дверей, ко мне влетела молоденькая, совсем девочка, служанка. Все такая же серолицая и безликая, как и прочая обслуга господина Розеншала.
— Госпожа! — она кинулась ко мне, помогла подняться и пересадила в мягкое кресло у окна.
Пока служанка меняла белье, я справлялась с дурнотой. Было так жарко, что ночная рубашка пропотела насквозь. Капли пота стекали по губам. Еще и удушливый запах лилий, невесть как заполнивших спальню. На подоконнике, столе, у кровати — повсюду были эти цветы.
— Откройте окно, — попросила, сипя.
— Нельзя, вы больны.
Я облизала пересохшие губы. Действительно больна. Как же дурно, и все пальцы свело судорогой.
— Попейте, вам полегчает.
Она налила из кувшина, стоящего на столе, в стакан морс и силой залила напиток в рот. Я захлебывалась и давилась, но выпила больше половины. Сладкий и вкусный, невероятно вкусный, восхитительный, успокаивающий…
— Ложитесь спать.
Служанка перетащила меня обратно в постель и накрыла теплым одеялом. Она оказалась совсем рядом, и я смогла рассмотреть ее бледную, почти желтую кожу.
— Вы знаете Дарго? — я схватила ее за рукав и спросила, пребывая в полубреду.
Она застыла.
— Нет, — ответила после секундной заминки. — Я знаю исключительно господина Розеншала. Умоляю, засыпайте.
Она собралась уходить.
— Пожалуйста, останься. — Я поднялась на локтях.
Девочка кивнула и присела на самый краешек постели. Легкая как пух, сжавшаяся от испуга, она тряслась мелкой дрожью.