Его язык… Раскаленные искры высекались под ним, очертившим дорожку от мочки уха вниз до ключиц. Я задрожала, млея от ласки, мечтая ощутить его у себя во рту. Эти касания не были нежными — то было всепоглощающее безумие, вырывающееся из его груди утробным рыком. Дыхание холодило влажные дорожки, что оставлял его рот, вызывая странное томление между ног.
Я свела вместе колени, в жалкой попытке одолеть пульсирующую жажду, но стало только хуже.
И тогда неприличный стон выскользнул с моих приоткрытых губ. Алонзо замер. Его пальцы стиснулись на плечах так сильно, что явно оставили отметины — он боролся не со мной, но с самим собой.
Я почувствовала, как зубы царапнули кожу, прежде чем резким рывком он обнажил мое плечо, и оставил укус на нем. Сильный. Болезненный. Столь горячий, что я зашипела, втягивая в себя воздух, прогнулась в пояснице.
Его рука скользнула мне на шею, язык ласково прогладил следы от зубов — зализывая, извиняясь.
На шее было бы видно… А плечи закрыты… — Обрывки здравых мыслей тонули в болезненном желании.
Он вдавил меня в стол, заставляя выгнуться, застонать, обратиться податливой глиной под его пальцами и губами. Жжение, пылающее между ног, вынудило меня дернуться, чтобы развернуться к нему.
Не позволил. Пальцы теснее сомкнулись на горле, вторая рука скользнула к животу, пригвоздив меня к его телу.
— Нет.
— Почему? — Жалобно простонала. Я хочу поцеловать тебя.
— Я не железный.
— И?.. — Накрыла его руку своей.
— И кто— то должен сохранять благоразумие. Не могу поверить, что из нас двоих стражем благоразумия являюсь именно я.
Нет, нет, нет, вернись, вернись!
Его жар ускользнул вслед за ним, и внутренности вмиг запротестовали этой перемене, отчаянно требуя продолжения.
Когда я обернулась, дядя уже стоял у двери, сохраняя почтительное расстояние. Лазурный глаз заволокло грозовым штормом, а мне хотелось разрыдаться.
— Понравилось? — Хрипло спросил он.
Что?… Нет, не понравилось. Я хочу больше. Мне так жарко, дядя…
— Кольцо.
— Кольцо?… Ах, кольцо… — Я обратила взгляд к правой руке, на которой темнел продолговатый рубин. Только сейчас я заметила, как переливаются его гладкие грани, как томно он глядит на меня всеми оттенками вина. — Очень… — Сглотнула. — Очень красиво. Спасибо.
Но мне бы хотелось другого.
— Кажется, звезда вас впечатлила больше. — Легко усмехнулся он, будто бы минуту назад не прижимал меня к столу. Будто бы ничего не было.
— Звезда тоже прекрасна, но… Дядя, мы можем поговорить?
— Смотря о чем вы желаете говорить, принцесса.
— О… — О нас.
Резкий стук в дверь сотряс разгоряченный воздух. Дядя мигом распахнул ее, будто бы только и ждал, что кто— то прервет нас, и невозмутимое лицо Луиджи показалось за его широкой спиной.
— Мессир Строцци прибыл из города. Ожидает вас в столовой.
— Эмилио?! — Воскликнул дядя, и плечи его моментально расслабились. Он обернулся ко мне совсем другим человеком — окрыленным счастливым предвкушением. — Эмилио приехал! — Повторил, не веря словам своим. — Господи Боже, что ж ты молчал, Луиджи?! Давно вернулся? Должен был только через неделю!
— Сегодня ночью, мессир.
— Так чего же мы ждем? — Выйдя из кабинета, дядя кивнул мне. — Пойдем, Клариче. Наконец познакомитесь с Эмилио Строцци!
***
— Ты какая— то нервная. Что— то случилось? — Спрашивала Контессина по пути в обеденную.
Останешься тут спокойной!
Отправляться прямиком к хозяину палаццо я не хотела, требовалось время, чтобы успокоиться. Потому забрала сверху Контессину и ополоснула лицо. Сердце все еще ныло по упущенной возможности, тело желало прильнуть к широкой груди, а в голове не угасали его слова: «Кто— то должен сохранять благоразумие».
Я всегда сохраняю благоразумие, всегда делаю то, что должно. Но тогда, будучи зажатой меж столом и мужчиной, что так отчаянно желала, готова была сделать исключение.
Но он не был готов. Не был.
— Не переживай так из— за мессира Строцци. Альтьери писал ему, он же не был против нашего присутствия…
Я пробормотала что— то в ответ, погружаясь глубоко в свои переживания, из которых не вынырнула, даже когда двери столовой распахнулись перед нами.
— Мадонна Висконти, синьора Грасс. — Невозмутимо провозгласил Луиджи.
Только тогда глаза мои поднялись. И в тот же миг сердце замерло, леденяя.
Золотые кудри. Темные глаза. Крепкие плечи и улыбка. Улыбка, что воткнулась мне в грудь обожженным лезвием.
— Ах! О, Господи Боже, это… Ах… — Контессина, едва выдохнув сбивчивое восклицание, прижала руку к груди, и в следующую же секунду ноги ее подкосились. Она лишилась сознания, упав в руки подоспевшего Луиджи.