Отмахивалась от раздражения, коим окрашивается любая неопределенность, занимала дни прогулками с Эмилио или Контессиной, встретилась с Франческой, что мечтательно расспрашивала о брате, довела персиковое вино до ума и теперь ему оставалось лишь немного настояться. Каждый вечер я проводила подле обретенного брата, который показывал мне свои наброски, научил играть в кости, рассказывал о детстве, Нормандии и любимых живописцах.
Но это не помогало. Чем больше ночей я проводила в тревогах, тем туже завязывался болезненный узел напряжения. Поэтому решила, что дождусь дядю и поговорю с ним сегодня, чего бы мне это ни стоило.
Осталась за излюбленным столиком под лимонными деревьями даже после того, как Эмилио поцеловал меня в щеку и отправился в покои.
Глядела на звезды. Молилась. Крутила на пальце подаренное им кольцо, пытаясь найти ответ в рубиновых отблесках и глубинах.
Стал бы привозить, если бы не любил меня?.. То, как он меня трогал…
Задыхалась, замерзала под ночным ветром, вскакивая с места, мерила шагами садовые тропинки и опускалась обратно.
Пока, наконец, не услышала его.
— Алонзо! — Рвано вздохнула, поднимаясь ему навстречу.
Широкая фигура на миг замерла, словно не веря своему видению. Затем он все же приблизился, входя в пляшущие всполохи свечей, и склонил голову.
— Почему не спите, принцесса? — Низкий голос звучал натянуто, как бы ни хотел казаться приветливым.
— Я ждала вас. Вы… Вы обещали говорить со мной.
— Что ж, раз обещал… — Едва слышно сказал он. Из складок плаща появился конверт, блеснувший белизной в свете тысяч звезд. Он протянул его мне.
Я разглядела вскрытую печать незнакомого дома, а потому не стала принимать письмо. И потому что мне не было до него никакого дела — только до Алонзо, что не прикоснулся ко мне, чей лазурный глаз теперь был холодным и почти совсем не смотрел на меня.
— Что это? — Спросила коротко, содрогаясь.
— Не желаете смотреть?
— Не желаю.
— Что ж… Это официальное прошение мессира Сакрелли. Просит вашей руки.
Тяжелая тишина полилась в онемевшую голову.
— Что… Что вы ответили? — Едва слышно прошептала.
Скажи, что никому не отдашь меня. Умоляю, Алонзо, прошу…
Он тесно сжал челюсти, отчего желваки заходили под его скулами. Опустив глаз, он повернул голову правой стороной, на которой темнела повязка, только чтобы не видеть меня.
— Ничего. Я не стал бы отвечать ему, не спросив вашего мнения.
— Не пойду за него замуж — вот мое мнение.
Он грустно усмехнулся, делая шаг назад.
— Хотите узнать мое мнение?
— Хочу. — Скажи, что любишь меня.
— Вам следует согласиться.
Резь в глазах вспыхнула с такой силой, что я не успела зажмурить их — слезы полились по щекам соленым потоком. Я почувствовала, как кожа на груди расходится меж ребер, открывая зияющую рану ночному холоду.
Как больно… Господи…
Хотелось кричать. Хотелось наброситься на него и лупить, и царапать лицо, пока оно не превратится в кровавое месиво — такое же, как было и у меня внутри после его слов, хотелось заставить его забрать их назад. Не говорить этого. Не отвергать меня.
Нет, нет, нет! — Не сдержавшись, закрыла глаза руками, утопилась в собственном горе. — Этого не может быть… Не должен был… Не должен…
— Клариче… — Прошептал, так и не приблизившись.
— Нет! — Я вскинула голову, впившись в него обезумевшим взглядом. — Нет, ничего мне не говорите. Не смейте… Я… Мне… — Глотала ртом воздух, как рыба, что выбросили на сушу! — Вы все сказали. Вы все сказали, вы все сделали, и я… Мне не в чем винить вас, дядя, кроме желания помочь. Я не пойду за Сакрелли, и… Ни за кого не пойду.
Развернувшись, бросилась в палаццо со всех ног, которые перестала чувствовать. Горе. Осталось лишь горе, пожирающее внутренности, обращающее меня в жалкое подобие человека. Не различала ступеней из-за слез, несколько раз споткнулась.
Наплевать. На все наплевать теперь.
Казалось, что само сердце вынули, бросили ему под ноги, растоптали, но обратно так и не вернули. Я прижала руки ко рту, борясь со всхлипами, чтобы не разбудить Контессину.
Контессина… Поговорить?.. Нет, с ума сойдет…
Глаза забегали по белоснежным дверям в поисках пристанища. Не могу одна, не хочу… Эмилио… Эмилио!
Бросилась к третьей справа двери, торопливо застучала, умирая от горя. Господи, почему так больно? Разве же любить должно быть так больно?!