Ах, в нашем смехе тонули все невзгоды и тяготы этого мира, и не существовало больше глупых условностей — его отплытия, моего замужества, разницы в нашем возрасте, образе жизни и опыте. Только двое хохочущих людей, чей смех сливался единой трелью радости и счастья.
— Что ж, вышло довольно похоже! Приятно знать, что со стороны я звучу, как скрипучая телега.
— Я серьезно, Алонзо! — Продолжала смеяться я. — Как можно так любить вино и так плохо в нем разбираться?!
— А как можно так бояться воды и так любить ванны?
Мой изумленный взгляд красноречивее слов выказал удивление.
— Слуги воду ведрами носят. Сказал бы, что это у нас семейное, но ведь вы себя усыпили, чтобы только по морю не плыть, безумная вы бестия.
— Это совсем другое! Ванна — закрытое место, где все под контролем. А море — это… Дикая стихия, которая себе на уме. Неподвластная и очень опасная.
— С опасностью соглашусь, а вот с неподвластностью — нет. — Он потер бороду в задумчивости, прежде чем проглотить целую горсть клубники разом.
— Как это «нет»?
— Что ж, водами много что управляет, если возвращаться к приметам. Одна из таких сил — Бог ветра.
— Алонзо, вы же это не серьезно… — Я отправила в рот предложенную ягодку. — Как можно в это верить?
— Полагаю, когда видишь, как ядро вражеской пушки пролетает в дюйме над твоей головой, и все двадцать человек команды вот-вот пойдут ко дну — а это будет милосердная смерть по сравнению с тем, что могут сделать пираты, поверишь во что угодно, лишь бы это помогло. А что до Бога ветра, хотите верьте, хотите нет, но от него очень многое зависит. Жизни, в первую очередь, скорость — во вторую. Если не гневить Бога ветра, плаванье пройдет тише.
— И как же его не гневить?..
— Не свистеть.
— Что?! Но вы ведь постоянно свистите! — Воскликнула я. — Я удивилась этому еще в первую нашу встречу, еще подумала тогда, что дядя совсем не замолкает — либо говорит, либо свистит!
— О, значит, вот что вы обо мне подумали? А о божественной красоте и обаянии — совсем ничего? — Обольстительно улыбнулся он. — Я постоянно свищу на суше. Тут как с едой и вином — нужно насвистеться всласть, пока не уплыл. А еще потому, что я достиг в этом непревзойденного мастерства!
Он игриво вскинул бровь, призывая бросить ему вызов.
— Ну, не сказала бы, что непревзойденного… — Подыграла я. — Так, вполне себе сносно. Знали бы, какие песни насвистывают рабочие во время сбора винограда — то арии на несколько тонов!
— Во-о-от как… Пари? Последнее, перед отплытием вашего любимого дяди?
— Как можно быть таким азартным?!
— Как можно быть такой хмурой?
— Я не хмурая вовсе!
— А я — не азартный. Мне нравится, когда азартной становитесь вы. — Что?.. — Смеетесь сразу. Так что? Если удивлю вас своим умением свистеть, пообещаете вести себя хорошо во время моего отсутствия.
— Я и так собиралась хорошо себя вести. Признайтесь, что хотите блеснуть своим умением, и оставим пари, я и без него вас послушаю. Разве что… — На миг задумалась, опустив глаза. — Разве что, если я не буду удивлена, то вы выполните мое желание.
— Какое?
Останетесь дома.
— Не скажу.
— Тогда и вправду, к чему эти пари? Закройте глаза.
— Это еще зачем?
— Доверьтесь, принцесса, ничего страшного не предлагаю.
— Вы предложили опоить знатных мессиров и украсть их фамильное золото.
— А вы отказались, так к чему вспоминать? Что было, то прошло. Закрывайте глаза.
Не вполне довольная исходом беседы, я все же подчинилась, и с несколько мгновений наблюдала за пляшущими пятнами огоньков сквозь веки. Вся кожа заискрилась чувствительным предвкушением. Я не сомневалась, что дядя коснется меня — так, как уже делал это раньше, он ведь держал меня за руку, его пальцы обхватывали мой подбородок, а сейчас… Он ведь уезжает завтра, и мог бы…
Греховные грезы не успели утащить меня в свои глубины, ибо их прервали.
Пение настоящей птицы.
— Ах! — От неожиданности распахнула глаза, а кончики пальцев скользнули ко рту.
А пение птички все лилось и журчало над столом меж нами — и я бы ни за что не поверила, что это делает дядя, если бы подрагивание его пальцев не вторило птичьей трели. Алонзо прижимал руки к губам в причудливом жесте, а лазурный глаз его самодовольно насмехался надо мной.
— Это невозможно! Вы меня обманываете!
— Возможно, и не стоит обвинять меня во лжи! — Чтобы сказать это, он отнял руки от лица, и пение тут же стихло.