— А море?
— И море. — Как-то грустно улыбнулся он.
— Дядя… Если вы давно в плаванье, наверняка посетили множество земель и стран. Что было самым красивым из всего, что вы видели?
Он обернулся ко мне, смотря так остро и пронзительно, будто хотел забраться под кожу.
— Самого красивого я еще не видел, принцесса.
***
Мы оставили разговоры, только когда рассветное солнце осветило лучами столовую. Оно не принесло с собой радости нового дня — наоборот, лишь горечь предстоящей разлуки. Выслушав тысячу извинений за то, что нарушила его планы о последней ночи в городе, Алонзо отправился собираться в покои, я же вышла в сад, не чувствуя ни малейшего желания спать. Только страх. И печаль. И какое-то болезненное, глупое горе, будто дядя забирал с собой частичку меня, чтобы утопить ее в соленых водах.
Проститься вышел весь дом. Вся прислуга, невозмутимый Луиджи и Контессина, и даже Кошка, стояли у распахнутых дверей палаццо, из которых лилось яркое солнце.
Я сжимала братский крест на груди, выдумывая какую угодно ложь, чтобы он остался. Со мной. Но так ничего сносного и не придумала — Алонзо предстал перед всеми нами, облаченный в кожаный плащ поверх рубашки, голову его покрывала шляпа, и выглядел он теперь как самый настоящий моряк.
На глаза сразу же навернулись слезы — так быстро, что не успела им запретить.
«Они работают, плавают, живут и дышат ради них. Чтобы вернуться домой к чему-то… Вечному».
Прокручивала в голове слова Алонзо вновь и вновь, не желая слушать наставления прислуге — от этого сердце сжималось еще теснее и совсем отказывалось биться. Затем он поцеловал руку Контессине, наказав присматривать за мной, та сердобольно поругала его, но после перекрестила и благословила в путь.
Осталась только я.
Я вышла к его большой фигуре, очерченной солнечными лучами, оставляя шеренгу людей за спиной. Все нутро рвалось в клочья безумным желанием обхватить его шею и не отпускать, но я не могла этого сделать. Могла лишь тихонько пискнуть, не поднимая заплаканных глаз:
— Не уплывайте.
— Неужто переживаете обо мне? Эй, посмотрите на меня. — Пальцы ласково легли на подбородок, поднимая его. Наши взгляды встретились, вплетаясь друг в друга, смешивая мое горе с его улыбчивым спокойствием. — Я всегда возвращаюсь, принцесса. Запомнили?
Я не ответила, позволив слезам разлиться, а груди вздыматься глубокими вдохами. Тогда подушечкой большого пальца он очертил мою щеку, стирая соленую дорожку. Я осторожно прильнула к его руке, впитывая каждый миг это сдержанной нежности, обхватила его ладонь своей.
— Я буду молиться за вас. И вы тоже молитесь, слышите? Каждый день.
— Как прикажете, принцесса. Будут еще поручения?
Он очаровательно улыбнулся, а мой мир раскалывался надвое.
«Они работают, плавают, живут и дышат ради них. Чтобы вернуться домой к чему-то… Вечному».
Он возвращался домой к Эмилио. Но сейчас Эмилио нет.
— Алонзо… — Шепнула я, мягко отстраняясь. Так много хотелось сказать о том, что теперь у него есть человек, который будет его ждать — даже если это маленькая капризная племянница, которая доставляет ему хлопот.
Я буду вас ждать. Возвращайтесь ко мне.
Но я не сказала. Сделав полшага назад, дрожащими пальцами сняла с шеи братский крест. Гранаты ярко блеснули в солнечных лучах, и изумленный вздох Контессины вторил их переливам.
— Наклонитесь.
— Что вы делаете?
— Наклонитесь, Алонзо. Пожалуйста.
Хоть и нехотя, дядя склонился в пояс, потому что только так я могла исполнить задуманное — застегнуть гранатовый крестик на его шее. Когда его тело поднялось, он даже не взглянул на украшение — смотрел лишь на меня. Только теперь в его взгляде появилось волнение.
— Это же крест…
— Моего брата. — Сглотнула я.
— Клариче, я не смогу принять…
— Послушайте. Это… Это самая дорогая для меня вещь на свете — то, что Антонио отдал мне на смертном одре. Крест всегда защищал меня, так пусть теперь защитит и вас.
— Клариче…
— Нет, слушайте меня, Алонзо! Я хочу сказать… Хочу сказать, что эта вещь безумно мне дорога. — Он прищурился, начиная понимать, к чему я веду. — Я отдаю ее вам для защиты, но теперь вы просто обязаны вернуть ее мне, зная, как много она для меня значит. Слышите? Вы должны вернуться, потому что я буду ждать вас.
Лазурный глаз закрылся в смятении, когда грудь его глубоко вздохнула. Порывисто приблизившись, он обнял мое лицо ладонями — и так быстро, но так нежно расцеловал меня в обе щеки, что подкосились колени. Борода оцарапала кожу. Губы забрали каждую соленую слезинку. Я проклинала толпу, что стояла за спиной и стала свидетелем этой сцены, потому что надеялась, что без их глаз наше прощание вышло бы иным.