— Двух мечах? Ах! — Не сдержала я испуганного вздоха, прижимая ладонь ко рту.
— Да. При точном выстреле смерть выходит быстрой, Алато же упивается страданием — видимо, ему нравится смотреть, как жизнь покидает рваные раны с кровью. Поэтому два меча всегда торчат из—за его спины, подобно сложенным крыльям — так и получил свое имя.
Алато — значит, крылатый… — Я зажмурилась, но это сделало ужасающие картины перед глазами еще ярче, еще краснее.
Алонзо никогда не повстречает его в море. Он должен вернуться. Должен! — Я сжала рукав диакона в пальцах так сильно, что скрипнула ткань. Только тогда Фабио обратил взор ко мне — и ярость в его глазах вмиг потухла, подобно свече на ветру.
— Прошу простить, мадонна, сколько бы ни молился об избавлении от гнева, пока не могу обрести долгожданного освобождения. То, чему он подверг моего брата…
— Почему вы думаете, что это он? — «В синьории не все были согласны с мессиром Фелуччи… У него есть и более явные недоброжелатели». — Так говорил дядя.
— Потому что Жакомо не собирался отправляться в плаванье, но смерть его пиратам была бы выгодна. Он продвигает идею союза с Англией в борьбе с Миланом на море.
— Вы думаете, это хорошая идея?
— Я думаю, что на все воля Божья, а политикой стоит заниматься политикам. Мой брат знает, что делает, и я не имею ни малейшего желания вникать в его дела.
Хм… Быть может, одна моя знакомая сплетница сможет рассказать об этом подробнее?
— Благодарю, что поделились, мессир. Я рада узнать, с кем дядя делит море, особенно если люди эти столь опасны. Скажите же, неужели более ничего о капитане неизвестно?
— Об остальном можно лишь догадываться по слухам. Говорят, сам дьявол проклял его нечеловеческой силой, а по происхождению, говорят, он испанец.
Испанец! Поэтому Алонзо их на дух не переносит?! Но ведь это не сходится с...
— Погодите, мессир Фелуччи, но как же он может сам быть испанцем, если топит миланские корабли? А Милан…
— Под контролем Испании, все верно. А вы неплохо осведомлены, мадонна. — Огонек восхищения блеснул в зеленых глазах. — По слухам, опять же, он состоит на службе Английской короны, как и половина буканьеров. А за звонкую монету не все ли равно, кого лишать жизни?..
Испанец на службе англичан… Черноглазый, с парным оружием… И зачем ему смерть флорентийского сеньора, даже если тот хотел союза? Неужели не смог бы договориться на службу новым господам?… Что—то здесь не сходится. Нужно будет серьезно поразмыслить об этом и поговорить с Лукрецией… Надеюсь, ей уже лучше.
— Не предавайтесь унынию, мадонна. Мессир Альтьери — опытный моряк, он точно знает, что делает, уверен, он не оставит родную племянницу…
— Двоюродную. Мессир Альтьери — мой двоюродный дядя.
— Двоюродный? — Фабио на миг замер, отчего я неловко споткнулась. Крепкие руки юноши сжались вокруг талии, не позволяя упасть. — Простите, мадонна, я лишь удивился. Вы в порядке?
— Конечно, благодарю вас. — Высвободившись из его рук, я осторожно продолжила путь дальше. — Родных дядей у меня нет, как и любых других родственников—мужчин. Поэтому я здесь.
— Да, конечно, замужество… Как ваши успехи с поисками жениха?
— Сомнительные. Вы верно тогда отметили, что пути Господни неисповедимы. Надеюсь, что один из них приведет к достойному мессиру очень скоро.
Хитрый прищур лазурного глаза вспыхнул передо мной, но я не стала пускать его в сердце.
— Мадонна. — Необычно—серьезным голосом сказал Фабио, заставляя выскользнуть из собственных мыслей. Огляделась вокруг, замечая, как лента домов и горожан плелась позади, а мы остались в уединении вместе с бегущей вперед рекой. И Хулией, разумеется, что в десятке шагов позади оперлась на каменную набережную и подставила лицо ласковому солнцу.
— Я хотел благодарить вас за то, что вы сделали. — Кадык поднялся на жемчужной шее. — Спасибо, мадонна. Вы спасли его жизнь. Воистину, вы добродетельны, храбры и талантливы. Позвольте… — Он приблизился, беря мои руки в свои, вонзая в кожу тысячи льдинок там, где меня касался.
«Он ждет тебя! Совсем замерз!» — Вновь отмахнулась от слов цыганки, как от назойливой мухи, ощущая жар его губ на моих пальцах. На тыльной стороне ладоней, на каждой костяшке, на их кончиках — закрыв глаза, Фабио упивался мной, будто только во мне и таилось его спасение.
Алонзо целовал мне руки. — Я осторожно отстранилась, скованная противным холодком стыда. Что—то гадкое, ядовитое полилось по внутренностям, разъедая их желанием повернуть время вспять и не допустить губ диакона на моих пальцах. — Они для Алонзо. Вернее, не для него, но…