И что же он предполагал?..
— Фабио… Что ежели судьба, которую я предполагала до приезда во Флоренцию, тоже вовсе не то, чего я желаю теперь?
— А чего вы теперь желаете?
Алонзо.
— Исполнить свой долг.
— Разве же это сложно? Вы уже исполняете долг наследницы Висконти, направляясь к кардиналу для обсуждения дел.
— Я не совсем об этом.
— А, вы о замужестве… «Сердце человека обдумывает свой путь, но Господь управляет шествием его». Молитесь, и Он обязательно приведет вас к достойному мессиру с чистым сердцем и добрыми помыслами. Благодетельному. Набожному.
Последнее слово он отпечатал с особым натиском, будто скрывал за ним строки тайного послания.
— Не тревожьтесь, Клариче. — Имя мое стекло с его губ густым медом. Отложив розарий, рука Фабио скользнула в дорожную сумку, а уже через миг в лунном свете сверкнуло ароматное яблоко. Такое же зеленое, как и его глаза.
Он протянул его мне, и пальцы вспыхнули, когда коснулись его ледяной руки.
Кислый сок брызнул в рот, когда я надкусила яблоко со звонким хрустом, но за кислинкой кожицы растеклась медовая сладость яблочной мякоти. Я прикрыла глаза, желая в этой сладости раствориться.
«Сердце человека обдумывает свой путь, но Господь управляет шествием его»… Посмотрим, что Господь уготовил мне в священных стенах Сан— Рабано.
***
Солнце подсвечивало поездку легкостью бесед и лучистыми улыбками, но с первыми же всполохами заката внутренности опасливо заклокотали в горле. Я чувствовала дыхание моря. Резкое. Соленое. Врываясь в грудь, оседало там, впитывалось в волосы, забиралось под ногти. Казалось, оно лизало мне руки, оставляя на них блестящие кристаллики соли.
Монастырь Санта— Мария— Альборенсе светился красным в лучах заката. Возвышаясь угрюмой скалой над морем, наблюдал, как тонет солнце в шипящей морской воде. И волны неслись от светила, разбивались об острые скалы, а там, куда не добегали, чернели крохотные корабли.
Взгляд бросился к ним лишь на миг — коротенький миг, но и его хватило, чтобы позвоночник пробила дрожь.
Высоко. Оступиться — и в море. Быстрая смерть, должно быть, если головой упасть на камень… А если не повезет? С черными волнами биться, пока не останется сил?
Закусила губу до крови, и боль растеклась по телу. Я прогнала дурной сон, что видела накануне, и взглянула на корабли. Мерно покачиваясь на волнах, с такой высоты они казались крошечными рыбками, и кружащие над пристанью чайки кричали песни в их честь.
— Готовы, Клариче? — Спросил Фабио совсем близко, и мягкий запах ладана рассеял тьму страхов.
Торопливо кивнула, убирая волосы под платок. Соленый ветер облизал щеку, выбивая несколько прядей, и мягкая рука диакона осторожно заправила их обратно. Он протолкнул палец под край платка, очерчивая скулу, и нервозная дрожь прокатилась от щеки к шее, и дальше по позвоночнику.
Опустила глаза, волнуясь теперь еще глубже.
Мужчины меня не любили. Рабочие винодельни боялись, тосканские мессиры выказывали лишь снисходительное уважение, как к сестре своего друга, или же дочери друга их семей. Я не знала подобных взглядов, игривых жестов, соблазнительных комплиментов.
Оттого любая ласка казалась столь непривычной и волнительной, что я вовсе не знала, как себя вести.
С Фабио все ясно, диакон лишь помочь хочет, успокоить. Но Алонзо… Контессина говорит, что смотрит он на меня вовсе не по— родственному. Но как же… Как же это понять? Господи Боже, и с чего я решила, что выйти замуж будет так просто?!
Все, что я знаю о мужчинах, мне поведал Антонио!
Улыбчивое лицо брата в обрамлении золотых кудрей всплыло перед глазами. Я тогда не могла поверить в его смешливые речи — как могут эти мерзости быть правдой? Чтобы мужчина и женщина, возлегая друг с другом, касались телами там, проникали друг в друга, еще и облизывались, подобно животным? И я визжала от смеха, лишь бы Антонио перестал шутить — тогда подобные низменности казались мне сущей ересью.
Но не теперь.
Воспоминания о беседах с братом пробудили на устах улыбку, и она не укрылась от диакона в волнующемся ветре. Он улыбнулся в ответ, и большой палец его очертил круг по моей щеке.
— Все будет хорошо. — Сказал он.
И я поверила.